План "Красный ноль"

Глава 25

Кризисы редко приходят как неожиданность.

Они приходят как подтверждение. Подтверждение того, что система слишком долго жила в режиме компенсации, а не решения. И когда внешний контур начинает давить, у неё уже нет пространства для манёвра — только инерция.

Я понял, что кризис начался, когда вопросы перестали быть внутренними.

Первый сигнал пришёл не по линии экономики.

Он пришёл по линии логистики.

Короткая сводка. Без эмоций. Без оценок.

«Нарушение устойчивости поставок по ряду направлений. Причины — внешние».

Внешние — это слово всегда звучит как оправдание.

Я посмотрел дальше.

Внешние причины были реальными.

И именно поэтому — опасными.

Я не участвовал в обсуждении.

Я его наблюдал.

Документы начали циркулировать быстрее, чем раньше. Решения принимались резче. Принцип остановки без горизонта — тот самый — впервые игнорировали осознанно.

— Сейчас не до рассуждений, — сказал кто-то на закрытом обсуждении. — Потом разберёмся.

Я услышал это не напрямую. Через обрывки. Через интонации.

Это было плохо.

Через неделю пришёл второй сигнал.

Финансовый.

Не катастрофа.

Не обвал.

Сдвиг.

Небольшой, но системный. Один из показателей перестал сходиться с реальностью. Его ещё можно было объяснить. Именно поэтому его не заметили всерьёз.

Я заметил.

Я написал записку.

Короткую. Без фамилий. Без выводов.

«Сдвиг не локальный. Компенсационный ресурс исчерпывается быстрее расчётного. Требуется пересмотр логики реагирования».

Записка ушла — и застряла.

Я понял:

механизм сомнения дал сбой под давлением внешнего времени.

Третий сигнал был человеческим.

Люди начали уставать быстрее, чем раньше.

Не от работы.

От неопределённости.

Руководители среднего уровня снова начали торопиться. Исполнители — молчать. Те самые люди, которые недавно начали задавать вопросы, теперь снова ждали указаний.

Это был откат.

Не потому, что они ошиблись.

Потому что давление выросло.

Вера сказала это первой.

— Контур не выдерживает скорости, — сказала она.

— Он и не должен, — ответил я. — Он должен выдерживать направление.

— А если направление требует скорости? — спросила она.

Я не ответил сразу.

— Тогда система выбирает, — сказал я. — Либо быстро сломаться, либо медленно выжить.

— А люди? — спросила она.

— Люди платят в обоих случаях, — ответил я.

Кризис стал видимым на третьей неделе.

Не в отчётах.

В решениях.

Появились формулировки, которые я не видел давно — «в экстренном порядке»

— «вне стандартных процедур»

— «временное ограничение»

Это означало одно:

система снова перешла в ручной режим.

Меня вызвали.

Неофициально.

Тихо.

Морозов был напряжён.

— Вы были правы, — сказал он без вступлений.

Это было редкое признание.

— В чём именно? — спросил я.

— Во времени, — ответил он. — Его меньше, чем мы думали.

— Оно всегда меньше, — сказал я.

— Нам нужно решение, — сказал он. — Быстрое.

Я посмотрел на него.

— Тогда вы обратились не по адресу.

Он вздохнул.

— Нам нужно направление, — поправился он. — Такое, которое можно выдержать под давлением.

Это было уже другое.

Я разложил перед ним схему.

Не расчёты.

Не цифры.

Связи.

— Кризис не в ресурсах, — сказал я. — Он в реакции.

— Объясните, — сказал он.

— Пока система пытается компенсировать удар, — продолжил я, — она ускоряется. Ускорение увеличивает ошибки. Ошибки требуют новых компенсаций.

— Замкнутый круг, — сказал он.

— Да, — ответил я. — И он ускоряется.

Он посмотрел на схему.

— Что вы предлагаете?

Я сделал паузу.

— Остановиться, — сказал я.

Он усмехнулся.

— Сейчас?

— Именно сейчас, — ответил я. — Не везде. Не навсегда. В точках, где ускорение разрушает структуру.

— Это вызовет провал, — сказал он.

— Это обнажит провал, — ответил я. — Он уже есть.

Он молчал долго.

— Если мы это сделаем, — сказал он наконец, — последствия будут видны сразу.

— Зато управляемы, — ответил я.

— А если не сделаем? — спросил он.

— Тогда последствия будут позже, — сказал я. — И неконтролируемые.

Решение приняли частично.

Как всегда.

Это было хуже, чем отказ — и лучше, чем ничего.

В некоторых узлах систему замедлили. В других — наоборот, ускорили, пытаясь «компенсировать эффект».

Я понял:

кризис теперь будет асимметричным.

Через месяц это стало очевидно.

Где-то всё держалось.

Где-то — сыпалось.

И главное — это стало заметно людям.

Очереди. Срывы. Разговоры.

Не паника.

Недоверие.

Однажды вечером я вышел на улицу.

Город был тем же.

Но в воздухе появилось новое ощущение —

ощущение, что что-то идёт не так,

и никто не может толком объяснить, что именно.

Я понял:

это и есть настоящий кризис.

Не дефицит.

Не сбой.

Потеря уверенности в управляемости.

Вера сказала это тихо.

— Теперь твой принцип либо спасёт, либо станет причиной обвинения, — сказала она.

— Его уже нельзя отменить, — ответил я.

— Тогда готовься, — сказала она. — Потому что дальше будут искать виноватых.

Я кивнул.

Я это знал.

Кризис только начинался.

И теперь он был не теоретическим.

Он был реальным, внешним, давящим, неумолимым.

И именно в таких условиях

становится ясно,

работает ли логика —

или только красиво звучит в спокойное время.