План "Красный ноль"

Глава 17

Крайними не становятся внезапно.

Крайними становятся постепенно, шаг за шагом, пока однажды не обнаруживают, что вокруг уже никого нет. Все формально рядом, все вежливы, все готовы «поддержать», но в протоколах остаётся одна фамилия.

Моя.

Утро началось с тишины.

Не с отсутствия звонков — наоборот, телефон молчал подозрительно долго. Не было срочных записок, не было уточнений, не было «зайдите на минуту». Это означало только одно: решения принимались без меня.

Я приехал раньше обычного.

Коридоры были почти пусты. Свет включали частями, будто здание просыпалось нехотя. Я сел за стол и разложил бумаги, хотя прекрасно понимал — сегодня работать с ними не дадут.

Через полчаса пришёл Мельников.

Он выглядел иначе. Собраннее. Холоднее.

— Сегодня будет разбор, — сказал он без вступлений.

— Формальный? — спросил я.

— Почти, — ответил он. — С выводами.

Я кивнул.

— Моё присутствие предполагается? — уточнил я.

Он посмотрел на меня внимательно.

— В конце.

Это было хуже, чем если бы меня вызвали сразу.

Разбор шёл два часа.

Я знал это не потому, что слышал — потому что видел людей, выходивших из зала. По выражениям лиц, по темпу шагов, по тому, как они избегали смотреть в мою сторону.

Климов прошёл мимо, будто не заметив меня.

Савельев остановился, посмотрел внимательно и ничего не сказал.

Орлов прошёл быстро, с выражением человека, который уже принял решение.

Я сидел и ждал.

Это было самое тяжёлое.

Когда меня пригласили, зал уже опустел наполовину.

Председатель сидел во главе стола. Рядом — Климов, Савельев, Тарасов. Мельников остался у двери.

— Присаживайтесь, — сказал председатель.

Я сел.

— Мы рассмотрели ситуацию, — начал он. — И пришли к выводу, что имела место недооценка рисков.

Формулировка была знакомой.

— В частности, — продолжил он, — аналитическое сопровождение не отразило полной глубины последствий.

Я слушал молча.

— Это привело к сбою, — сказал он. — Социально чувствительному.

Он сделал паузу.

— Ответственность за методическую часть лежит на вас, Лебедев.

Вот оно.

— Вы согласны с этой формулировкой? — спросил он.

Это был второй момент выбора.

Согласиться — значит стать крайним.

Возразить — значит перевести конфликт на другой уровень.

Я поднял глаза.

— Нет, — сказал я.

Слово прозвучало тихо, но отчётливо.

В комнате стало холоднее.

— Поясните, — сказал председатель.

— Методическая часть была корректной, — сказал я. — Недооценка возникла на этапе интерпретации и внедрения.

— То есть вы отрицаете свою ответственность? — спросил Савельев.

— Я отрицаю исключительную ответственность, — ответил я. — Мои предупреждения были зафиксированы.

Тарасов поднял брови.

— Вы утверждаете, что система проигнорировала ваши выводы?

— Я утверждаю, — сказал я, — что система выбрала удобный сценарий.

В комнате повисла тишина.

Это было прямое обвинение.

Председатель откинулся на спинку кресла.

— Вы понимаете, — сказал он медленно, — что сейчас делаете?

— Да.

— Вы переводите разговор из технической плоскости в управленческую.

— Именно туда, где он и должен быть, — ответил я.

— Это опасно, — сказал он.

— Опасно — делать вид, что проблема в расчётах, — ответил я. — Тогда следующий сбой будет хуже.

Климов резко вдохнул.

— Ты перегибаешь, — сказал он.

Я посмотрел на него.

— Ты знаешь, что я прав, — сказал я спокойно.

Председатель поднял руку, останавливая разговор.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда обозначим так. У вас есть альтернатива?

— Есть, — ответил я.

— Озвучьте.

Я сделал паузу.

— Либо мы признаём, что решение принималось коллективно, — сказал я, — и корректируем систему принятия решений. Либо…

— Либо? — спросил он.

— Либо я беру ответственность полностью, — сказал я. — Но тогда мне нужен полный контур допуска.

В комнате стало тихо так, что было слышно, как кто-то за стеной закрыл дверь.

— Вы торгуетесь? — спросил Савельев.

— Нет, — ответил я. — Я обозначаю условия управляемости.

— Это ультиматум, — сказал он.

— Это математика, — ответил я.

Председатель долго смотрел на меня.

— Вы понимаете, — сказал он наконец, — что полный контур допуска означает отсутствие страховки?

— Понимаю.

— Ни для вас, ни для тех, кто с вами работает?

— Понимаю.

— И вы готовы?

Я подумал о Вере.

О тех людях в регионе.

О цифрах, которые я видел ночью.

— Да, — сказал я.

Решение не приняли сразу.

Меня отпустили.

Это тоже был знак.

В коридоре меня догнала Вера.

— Что ты сделал? — спросила она тихо.

— Я вышел из роли, — ответил я.

— В какую вошёл? — спросила она.

— В ту, — сказал я, — где нельзя сказать «я не знал».

Она закрыла глаза.

— Тогда ты либо удержишь систему, — сказала она, — либо она сломает тебя.

— Другого варианта нет, — ответил я.

Вечером позвонил Мельников.

— Они обсуждают, — сказал он. — Ты их напугал.

— Хорошо, — ответил я.

— Нет, — сказал он. — Это плохо. Напуганная система действует жёстко.

— Зато честно, — сказал я.

Он помолчал.

— Если они согласятся, — сказал он, — ты поднимешься выше, чем когда-либо рассчитывал.

— А если нет?

— Тогда тебя сделают крайним. Публично.

Я кивнул, хотя он этого не видел.

Ночью я не спал.

Я понимал, что сделал самый опасный шаг из всех возможных — поставил систему перед выбором. А системы не любят выбирать. Они любят воспроизводить.

Утром всё решится.

И кем бы я ни стал —

человеком с полным допуском

или аккуратной жертвой —

возврата к прежнему уже не будет.