План "Красный ноль"

Глава 16

Самые тяжёлые провалы выглядят как успех.

Они аккуратны, логичны, формально безупречны. Их хвалят на совещаниях, приводят в пример, используют как аргумент. И только спустя время становится ясно, что в балансе появилась отрицательная величина, которую невозможно закрыть ни корректировками, ни новыми решениями.

Я понял, что провал начался, когда меня перестали звать на обсуждения.

Сначала это выглядело как доверие.

— Нет смысла дёргать вас по мелочам, — сказал Климов. — Вы и так видите картину.

Документы приходили уже с пометкой «к исполнению», а не «на рассмотрение». Мельников приносил сводки коротко, без пояснений, будто мы говорили на одном языке.

— Здесь всё в рамках, — говорил он. — Здесь — напряжённо, но допустимо. Здесь — держится.

Слово «держится» стало звучать слишком часто.

Первый тревожный сигнал был косвенным.

Регион, по которому я визировал жёсткое решение, неожиданно начал показывать рост показателей. Не резкий — умеренный, ровный, красивый. Именно такой, который любят показывать наверху.

— Видишь? — сказал Орлов на совещании. — Работает.

Я смотрел на цифры и чувствовал раздражение.

Слишком ровно.

Слишком чисто.

— Это краткосрочный эффект, — сказал я. — Мы его считали.

— Но он есть, — ответил он. — И он лучше альтернативы.

Все закивали.

Система любит подтверждения.

Через месяц я заметил странную деталь.

В одном из отчётов изменилась структура. Не показатели — структура подачи. Исчезли вторичные срезы. Остались только ключевые цифры.

— Почему убрали детализацию? — спросил я у Мельникова.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Чтобы не перегружать.

— Кого?

— Тех, кто принимает решения.

Я понял.

Началась фаза упрощения картины.

Я запросил полный массив данных.

Запрос прошёл не сразу. Это тоже было новым. Раньше такие вещи делались автоматически.

Когда данные пришли, я сел за них ночью.

Картина была хуже, чем я ожидал.

Рост держался за счёт перераспределения нагрузки. Не внутри сектора — между людьми. Увеличенные смены. Сокращённые выходные. Давление на исполнителей, замаскированное под «временные меры».

Это было предсказуемо.

Непредсказуемым было другое.

Я увидел разрыв.

Маленький, но системный. В одном из контуров нагрузка превышала расчётную не на проценты — на порядок.

И если этот контур лопнет, эффект пойдёт дальше.

Я понял, что это — точка.

Я вызвал Веру.

Она пришла быстро, но выглядела настороженной.

— Что ты нашёл? — спросила она.

Я молча передал ей таблицы.

Она читала долго. Потом медленно положила бумаги на стол.

— Ты это визировал, — сказала она.

— Я визировал модель, — ответил я. — Не интерпретацию.

— Для них разницы нет, — сказала она. — Ты теперь — последний уровень.

Это ударило сильнее, чем я ожидал.

— Это можно остановить, — сказал я. — Пока можно.

— Как? — спросила она.

— Вернуться на шаг назад. Снять давление. Признать перегрузку.

Она усмехнулась.

— Ты правда думаешь, что после всех докладов наверх они пойдут на откат?

Я молчал.

— Они не могут, — сказала она. — Даже если понимают.

Я пошёл к Климову.

Он слушал внимательно, но без прежней вовлечённости.

— Ты предлагаешь признать ошибку, — сказал он.

— Я предлагаю предотвратить аварию, — ответил я.

— Авария — это когда всё рушится, — сказал он. — А у нас рост.

— Пока, — сказал я.

— Ты сам говорил, — продолжил он, — что система должна уметь тянуть нагрузку.

— Да, — сказал я. — Но не бесконечно.

Он откинулся на спинку кресла.

— Ты нервничаешь, — сказал он. — Это нормально на новом уровне.

Это было опасно.

Мою тревогу начали трактовать как личный фактор.

Совещание, где всё вскрылось, прошло без меня.

Я узнал об этом постфактум.

— Почему меня не пригласили? — спросил я у Мельникова.

Он отвёл взгляд.

— Решили не нагнетать.

— Решили без меня, — уточнил я.

Он кивнул.

— Да.

Это был первый настоящий сигнал:

меня обходят, когда мои выводы становятся неудобными.

Через неделю произошёл сбой.

Не громкий.

Не катастрофический.

Хуже.

Человеческий.

Один участок просто не вышел на смену. Люди отказались. Без лозунгов. Без требований. Просто не вышли.

Этого не было в отчётах.

Зато это было в реальности.

Потом — второй. Потом — третий.

Система не умела работать с отказом.

Меня вызвали срочно.

На этот раз — жёстко.

— Вы говорили, что всё под контролем, — сказал Савельев.

— Я говорил, что контроль ограничен, — ответил я.

— Вы визировали решение, — сказал Орлов.

— Да.

— Значит, ответственность ваша.

Я посмотрел на них.

— Я предупреждал о перегрузке.

— В общих формулировках, — сказал Климов. — Этого недостаточно.

Вот она.

Формальная ошибка.

Поздно ночью я сидел один и смотрел на документы.

Мои подписи были везде.

Даже там, где решения принимались без меня.

Я понял страшную вещь:

на новом уровне ты отвечаешь не только за свои решения,

но и за решения, которые приняли, прикрывшись твоей логикой.

Это и есть отрицательная величина.

Вера пришла сама.

— Они тебя сдают, — сказала она сразу.

— Пока нет, — ответил я.

— Уже да, — сказала она. — Просто аккуратно.

— Я могу это доказать, — сказал я. — У меня есть расчёты.

Она посмотрела на меня устало.

— Доказать — не значит победить.

— А что значит? — спросил я.

— Выжить, — сказала она. — Или подняться ещё выше.

Я понял.

Это был второй рубеж.

Система дала мне провал.

Не как наказание.

Как проверку.

Сломаюсь ли я.

Соглашусь ли быть крайним.

Или потребую большего допуска, чтобы контролировать последствия по-настоящему.

Я закрыл папку.

Решение снова нужно было принимать мне.

И в этот раз цена была выше, чем раньше.