Печенье и когти

ГЛАВА 16

Бенджамин



Я оставил Хэйзел наверху в ванной, чтобы дать ей несколько минут привести себя в порядок, прежде чем спуститься вниз.

Нам следовало закончить то, что начали. Она хочет нас. Мы хотим ее.

— Я не собираюсь торопить ее, просто чтобы кончить, — ворчу я себе под нос.

Кто сказал что-то о спешке?

— У нас куча времени. Она остается ночевать — и завтра тоже, если ты забыл.

Как ты планируешь спать, когда она будет по соседству, всего лишь за стеной?

— Она даже не знает, какая комната моя, — фыркаю я, заходя на кухню.

— А где твоя подружка? — спрашивает Нейтан, двигая бровями с невинным видом, прислонившись к стойке.

— Она не моя… — у нас так и не выпало возможности обсудить, как мы хотим определить наши отношения. А нужно ли это вообще? Мне нравится ее целовать, и пока мне этого достаточно.

Тебе придется рассказать ей о брачной связи.

— Нейтан, перестань донимать брата и накрывай на стол, — ругает его мама, доставая старый миксер и расставляя на столе муку, сахар и масло.

— Ладно, — огрызается он, но не прежде, чем повернуться ко мне и с преувеличенным азартом чмокнуть губами. Моя угрожающая гримаса только подстегивает его, и он с еще большим клоунством удаляется в столовую.

— Почему он всегда ведет себя как настоящий мудак? — ворчу я, с ненавистью глядя ему вслед.

— Ты и сам доставал его из-за его похождений. Не удивляйся, что он пользуется возможностью ответить тебе тем же, — мама качает головой, отряхивая руки о фартук. Затем ее глаза лукаво скользят по направлению к лестнице. — К тому же, она такая милая девушка. Она знает?

— Что она должна знать? — вмешивается папа, входя в комнату и обнимая маму за плечи. Он целует ее в щеку, прежде чем стащить пригоршню шоколадной крошки из одной из мисок. Мама шлепает его по руке.

— Она… не знает, — признаюсь я тихим голосом.

— Бенджамин! — ахает мама. — Хочешь сказать, ты ей даже не…

— Что я не знаю? — раздается голос Хэйзел, и мое сердце пропускает удар.

Она спускается по лестнице в мягком голубом свитере, от которого ее глаза становятся похожи на осколки зимнего неба. Ее волосы убраны в свободную косу, перекинутую через плечо, несколько прядей выбиваются и вьются вокруг щек. Она выглядит так, словно всегда стояла на кухне моих родителей, и у меня перехватывает дыхание.

— Что у нас есть рождественская традиция, — перебивает бабушка, входя, опираясь на трость. — Мы прячем соленый огурец, и тот, кто найдет его первым, получает дополнительный подарок.

— Огурец? — Хэйзел смеется, брови взлетают кверху, пока она переводит взгляд с меня на бабушку.

Бабушка заговорщически подмигивает ей.

— В мое время это был настоящий огурец. Тот, кто его находил, выбирал, куда его спрятать в следующем году. В прошлом году их отец думал, что обставил меня, но я была проворнее, — она стучит пальцем по своему носу и усмехается. — Эти парни любят соревноваться, но я до сих пор могу их перехитрить.

Взгляд Хэйзел возвращается ко мне, сверкая весельем. Я пожимаю плечами, на губах играет полуулыбка.

— Она говорит правду. Не стоит ее недооценивать.

— А у тебя есть братья или сестры, Хэйзел? — спрашивает мама, снимая с крючка три фартука и вручая по одному каждому из нас.

— Нет, я единственный ребенок, — отвечает Хэйзел, надевая фартук на талию. — Но я всегда мечтала о младшем брате.

— Что ж, Нейтан к твоим услугам, — сухо замечаю я, завязывая свой фартук.

Хэйзел смеется, качая головой.

— Он не кажется таким уж плохим… для младшего брата.

Я хмыкнул, но в ее глазах мелькнула искорка, дающая понять, что она дразнит меня и получает от этого явное удовольствие.

Она бы поставила Нейтана на место меньше чем за неделю. Богиня, я бы заплатил, чтобы увидеть это.

— О, сахарное печенье! — Хэйзел просияла, заглядывая через плечо мамы и изучая рецепт. — Это мое самое любимое, особенно с королевской глазурью.

— Я знала, что ты мне понравишься, — протянула бабушка, слегка подталкивая ее локтем.

— Это модифицированный старый семейный рецепт, который я все совершенствую, — объяснила мама, тщательно отмеряя муку в миску для смешивания. — Весь секрет в размягченном масле — не растопленном — и в том, чтобы не переусердствовать с замесом.

Она бросила на меня взгляд, приподняв бровь в предупреждении.

Я вскинул руки в шуточной капитуляции, смеясь.

— Что? Я не удержался. Я был взволнован и готов перейти к самой лучшей части — украшению.

— Ты такой сладкоежка, — пробормотала бабушка, медленно отпивая глоток горячего какао, глаза поблескивали над краем кружки.

Яблочко от яблони недалеко падает, подумал я, наблюдая, как она стащила еще один зефир из блюдца рядом.

— Интересно, от кого я это унаследовал, — поддразнил я, опершись локтем о стойку.

Бабушка фыркнула, но прежде чем она успела парировать, Нейтан, покачиваясь, вернулся из столовой. Он шлепнул меня по плечу с ухмылкой.

— Хорошо, что твоя подружка работает в кондитерской.

Мой взгляд мгновенно метнулся к Хэйзел. Ее щеки залились идеальным розовым румянцем, но вместо того, чтобы смутиться, она уставилась на меня в упор. В ее глазах вспыхнула искра, от которой сжалась грудь.

— Осторожнее, — парировала она Нейтану голосом, сладким как сахар. — Санта может положить уголь в твой носок, если ты не будешь вести себя хорошо.

Бабушка рассмеялась в голос. Мама прикрыла улыбку ладонью. Я не мог сдержать глупой ухмылки. Хэйзел, стоящая тут с косой через плечо и с мукой на щеке, выглядела так, словно всегда принадлежала этой кухне, этому хаосу моей семьи, что у меня почти перехватило дыхание.

Нейтан открыл рот в поисках ответной шутки, но ничего не вышло. Он заерзал, запнулся, пока Хэйзел лишь приподняла бровь в его сторону.

— Так я и думал, — проворчал я, протягивая руку к зефиру. — Не затевай битв, которые не можешь выиграть, братец.

Хэйзел рассмеялась, и звук ее смеха был подобен колокольчикам, клянусь, мое сердце споткнулось. Она опасна, эта ведьма. Не из-за своей магии, а потому что просачивается сквозь каждую стену, что я когда-либо возводил.

— Ладно, дети, — твердо сказала мама, хлопая в ладоши, чтобы вернуть нас к задаче. — Давайте сосредоточимся на печенье, пока не вышло время. Его еще нужно час охлаждать перед выпечкой.

— Кажется, тут слишком много поваров на кухне. Нейтан, почему бы тебе не помочь мне проверить жаркое в коптильне? — предложил папа, и они вдвоем прошли через прихожую и вышли на улицу.

Я повернулся к Хэйзел, пока она наклонялась ближе, чтобы прочесть рецепт через плечо мамы. Ее свитер коснулся моей руки, мягкий и теплый, и я уловил слабый отзвук ее аромата — ириски. Мои пальцы сжали край стойки. Осторожнее, Бенджамин. Еще один такой взгляд — и ты забудешь про тесто, печенье, про весь чертов мир.

— Вроде все, — сказала мама, когда они с Хэйзел выложили сливочно-белое тесто для печенья на стойку и разделили его на четыре равных части. Я помог расплющить куски в лепешки и завернуть их в пленку, чтобы они охладились в холодильнике.

Когда мы были детьми, мама всегда сама делала эту часть, а нам доставалось только веселье вырезания печений и их украшения. Последние несколько лет мама готовила печенье, пока мы с Нейтаном и папой проводили последние дни перед Рождеством, перевозя и продавая деревья в город. Я забыл, как сильно скучал по этому, погрузившись с головой в работу, помогая управлять семейной лесопилкой.

— Бенджамин, почему бы не сделать нам всем свежего какао, — предложила бабушка, поднимая пустую кружку.

— О, я могу помочь! — сказала Хэйзел, заканчивая сметать остатки муки со стойки.

Следующий час пролетел незаметно: мы вымыли посуду, а затем встали плечом к плечу у плиты, по очереди добавляя в кастрюлю сахар и какао, прежде чем разломать плитки шоколада над томящимся молоком. Каждый дюйм моего тела оживал, когда наши руки случайно соприкасались. Когда смесь была готова, я взял кастрюлю и разлил ее по четырем одинаковым кружкам. Хэйзел украсила их взбитыми сливками, и мы отнесли их к стойке.

Бабушка устроилась в своем кресле, чтобы отдохнуть перед ужином, а Хэйзел с мамой теперь работали вместе — Хэйзел делилась своим рецептом глазури. Я прислонился к стойке, наблюдая, как они двигаются в унисон, словно Хэйзел бывала здесь не раз. Она вписалась. Она была на своем месте.

Она моя.

Она наша.

— Эй, не думай, что я позволю тебе просто стоять тут и пожинать плоды в виде печенья позже, — пожурила мама, хотя ее тон был легким и шутливым. — Возьми скалку со стола и раскатай это на мраморе, пока толщина не станет чуть больше четверти дюйма.

— Но вам вдвоем, кажется, так весело, — поддразнил я, раскатывая последний кусок теста.

Втроем — Хэйзел, мама и я — мы вырезали из теста печенье в форме леденцов, снежинок, рождественских елок и маленьких свитеров.

Хэйзел стряхнула муку с рук и ухмыльнулась мне.

— Это правда весело. Я забыла, как люблю печь под Рождество.

Ее улыбка задела что-то глубоко в груди. Опасно. Черт возьми, слишком опасно.

Когда первая партия вышла золотистой и идеальной, мама переложила печенье на решетку для охлаждения. Я стащил одно, даже не дав ему остыть.

— Дай угадаю, — сказал я, размахивая им в сторону Хэйзел. — Ты хочешь елочку.

— Ты обожжешь руку! — упрекнула она, широко раскрыв глаза, коса соскользнула с ее плеча, когда она наклонилась ко мне.

— Я в порядке. Смотри, — я положил печенье и повернул руки ладонями вверх.

Без колебаний она взяла одну из них в свою, пальцы легко скользнули по моей ладони, словно выискивая ожог. Ее прикосновение было мягким, любопытствующим. Моя грудь сжалась.

— Ты совсем не обжегся, — ее брови сдвинулись, губы сжались в сосредоточенности.

Мама нарочито прокашлялась у плиты. Хэйзел отпустила мою руку, смущенная, ее щеки пылали горячее, чем жар в духовке.

— Должно быть, все дело в моих грубых руках, — плавно сказал я, подмигнув Хэйзел. — Вся эта работа с деревом.

Ее губы дрогнули, словно она сдерживала улыбку, и на секунду я представил, как они снова почувствуют себя под моими.

— А теперь, — перебила мама, расставляя мисочки с глазурью и набор посыпок, конфет и кондитерских мешков, — приступаем к украшению.

Хэйзел сразу же оживилась, схватив кондитерский мешок, как оружие.

— Это самая лучшая часть.

Я тоже взял один, аккуратно выдавив ровный контур вокруг печенья-снежинки. Хэйзел наблюдала, впечатленная — пока она намеренно не толкнула мой локоть. Моя глазурь расплылась кривой линией.

Я сузил на нее глаза.

— А, так значит ты хочешь играть грязно.

Она ухмыльнулась, совершенно без раскаяния, и сосредоточенно уставилась на свое печенье. Когда она взглянула наверх, я мазнул точкой глазури кончик ее носа.

Хэйзел ахнула, смеясь и отмахиваясь от меня.

— Бенджамин!

— Что? Тебе идет. Очень по-праздничному.

В ответ она обмакнула палец в зеленую глазурь и поставила точку мне на щеке. Холодная сладость задержалась на коже, а ее озорная усмешка почти свела меня с ума.

Бабушка тихо рассмеялась со своего места с какао.

— Если вы двое закончили разрисовывать друг друга, может, украсите печенье для меня.

Но Хэйзел уже хохотала, осыпая свое печенье бурей красно-белых конфет-драже — половина из которых отскочила на стойку, а затем на пол. Я покачал головой, наклонившись ближе, чтобы мой голос был слышен только ей.

— Ты — сущее наказание.

Ее глаза встретились с моими, сверкая.

— А тебе это нравится.

Она так близко, что я чувствую жар ее тела сквозь мягкий голубой свитер. Так близко, что стоит мне лишь чуть наклониться…

— Ужин готов! — гремит Нейтан, с размаху распахивая дверь на кухню и балансируя с подносом жаркого в руках.

Хэйзел отпрыгивает, смущенно вытирая руки о полотенце. Я сглатываю, выдавливая улыбку, пока мы складываем печенье, чтобы отнести к столу.

В столовой я отодвигаю стул для Хэйзел слева от себя, затем открываю принесенное ею вино и наполняю бокалы.

— Здесь столько еды! Надеюсь, вы не стали готовить все это только из-за моего приезда, — замечает Хэйзел, разглядывая блюда с дымящимися овощами, золотистыми булочками и запеканками, с которыми мама возилась всю неделю.

— О нет, мы всегда едим как медведи, — с гордостью заявляет Нейтан.

Я давлюсь вином, пока Нейтан ухмыляется, словно он самый смешной человек на свете. Хэйзел смеется рядом со мной, звук ее смеха ясный и теплый, и мне требуется вся моя воля, чтобы не пялиться на нее во все глаза.

Мама наклоняется, чтобы нарезать жаркое, делая вид, что ничего не замечает, но я успеваю поймать забавную ухмылку на ее губах. Бабушка бормочет что-то о том, что мальчишки выпендриваются, как брачующиеся лоси, и отпивает глоток какао.

— Что ж, здесь определенно достаточно еды для дома медведей. Я чувствую себя Голдилокс⁶ — мне нужно попробовать все, — отвечает Хэйзел.

Она бросает на меня хитрый взгляд, и когда ее колено касается моего под столом, меня пронзает волна жара. Я не отодвигаюсь. Вместо этого я слегка плотнее прижимаюсь в ответ, чтобы она поняла — это не случайно.

Она упорно смотрит на свою тарелку, хотя уголки ее губ подрагивают вверх. Когда Нейтан передает ей пюре, она снова толкает мое колено — на этот раз увереннее — и я чуть не роняю вилку.

— С тобой все в порядке, Бен? — спрашивает папа, приподнимая бровь.

— Все в порядке, — выдыхаю я, с силой вонзая вилку в морковку.

Плечи Хэйзел дрожат от беззвучного смеха. Я наклоняюсь ближе, мой голос достаточно тих, чтобы слышала только она.

— Думаешь, это смешно?

— Я знаю, что смешно, — шепчет она в ответ, глаза поблескивают, когда она тянется за бокалом вина. Ее пальцы касаются моих, когда я придерживаю бокал для нее, и случайное скольжение ее мизинца по моей руке заставляет пульс бешено застучать.

Папа громко покашливает, словно чувствует, что под столом что-то назревает.

— Бенджамин говорил, ты работаешь в кондитерской в городе. Ты всегда хотела учиться кондитерскому делу?

Хэйзел откладывает вилку, вежливо улыбаясь ему.

— Вообще-то, нет. Я изучала фотографию в университете.

— Фотографию? — мама сразу оживляется, глаза загораются интересом. — Это прекрасно. Мне всегда нравилось, как фото может заморозить момент — и заставить его ожить снова.

Выражение лица Хэйзел смягчается, тронутое.

— Именно это мне и нравится в ней. Картинка может рассказать целую историю, не проронив ни слова.

Я почти физически чувствую, как мама откладывает эту информацию для своего следующего холста. Как и следовало ожидать, она бросает на меня многозначительный взгляд, прежде чем снова повернуться к Хэйзел.

— Бенджамин упомянул, что тебе понравилась картина в твоей комнате — и те, что в коридоре, — говорит она.

Хэйзел просияла.

— Они великолепны. Правда. Я не могла оторвать глаз. Вы так идеально передали лес.

— Спасибо, — улыбается мама, разламывая булочку пополам. — Я рисую уже очень давно. Иногда у меня просто появляется этот… зуд, и ничто не помогает, пока я не вытащу образ из головы на холст.

— Звучит как страсть, — тепло говорит Хэйзел. — Вы очень талантливы. Честно говоря, я бы хотела заказать картину для своего нового дома.

— Я была бы рада, — отвечает мама, польщенная. Затем она взмахивает рукой в сторону переполненной тарелки Хэйзел. — Но это может подождать. Ешь, пока не остыло.

Хэйзел ухмыляется, покорно разрезая свое жаркое. Она откусывает кусочек, ее глаза закрываются, и она издает тихий, непроизвольный стон.

— Это восхитительно.

Все смеются, но я не могу оторвать от нее глаз. Что-то сжимается в моей груди, и, не успев остановиться, я наклоняюсь и провожу большим пальцем по ее подбородку, где осталась капелька подливки.

Ее ресницы вздрагивают, глаза встречаются с моими. Жар поднимается в груди, пока я наклоняюсь ближе, мой голос достаточно тихий, чтобы слышала только она.

— Не так восхитительно, как ты.

Ее губы слегка приоткрываются, и она не отводит от меня взгляд. Ни когда отпивает еще глоток вина. Ни когда ее колено снова касается моего — на этот раз оставаясь там, теплое и неподвижное.

Я прокашливаюсь, пытаясь сосредоточиться на разговоре вокруг, но мое тело настроено только на нее. Каждое мимолетное прикосновение, каждый тайный взгляд, каждая общая улыбка притягивают меня все глубже на ее орбиту.

К тому времени, как подают десерт, я знаю наверняка две вещи:

Хэйзел была рождена, чтобы сводить меня с ума.

И сегодня вечером, когда мы наконец снова останемся одни, я не смогу устоять перед тем, чтобы поцеловать ее.