Печенье и когти

ГЛАВА 12

Хэйзел



Я поднимаю взгляд из глубины магазина, где пополняю запасы стеклянных банок с леденцами, когда над входной дверью звякает колокольчик. Холод снаружи врывается внутрь, за ним следует голос, который я мгновенно узнаю.

— Беатрис, гирлянды и украшения чуть ли не падают с края твоей крыши. Что у тебя тут за заведение такое? Полный беспорядок, — окликает Гарри, его тон наполовину обеспокоенный, наполовину дразнящий.

— Чертов шторм, — бормочет миссис Холмс, выходя из кухни с подносом плиток помадки в руках. Ее щеки розовые от жара печей — или, может, от упоминания ее имени. Трудно сказать. Я никогда не видела ее взволнованной раньше, не с тех пор, как начала здесь работать.

— Добро пожаловать, Гарри, — говорю я, хотя его внимание уже приковано к ней. Его энергия — яркая и озорная — заразительна, и я не могу сдержать ухмылку, наблюдая, как он опирается на трость, будто это часть какого-то грандиозного представления.

— Ну, здравствуй, — обращается Гарри с подмигиванием в мою сторону, но оглядывается через плечо на мою начальницу. — Какая встреча, дорогуша. Как прошла твоя поездка в горы? Получила именно то, что тебе было нужно?

Если он имеет в виду влюбленность в красавца-лесоруба после спасения из метели, то да.

— Ах, да. Я нашла идеальную елку, — я быстро отворачиваюсь, щеки теплеют, когда в памяти всплывает Бенджамин, рубящий дерево.

Миссис Холмс фыркает, хотя ее губы дергаются, будто она сдерживает улыбку.

— Что она получила, так это ловушку в снегу, ты, старый ворчун. Чуть не замерзла насмерть, благодаря той буре, — она ставит поднос с решительным лязгом и начинает перекладывать квадратики помадки в стеклянную витрину.

— Ну, ты выглядишь просто потрясающе, — язвит он с хитрой ухмылкой. — Я бы почти сказал, ты пытаешься произвести на меня впечатление этой помадкой.

Миссис Холмс закатывает глаза, хотя румянец заливает ее щеки.

— Произвести на тебя впечатление? Гарри Дженкинс, единственное, что производит на тебя впечатление, — это дно конфетной банки, — она отмахивается от него полотенцем.

Невозмутимый, он усмехается и отправляет в рот кусочек помадки с ее подноса, прежде чем она успевает его остановить.

— М-м-м. Все еще лучшая в городе. Но я слышал, что заслуживаю благодарности от тебя, Беатрис.

— Благодарности? — она фыркает, отодвигая поднос от него. — За что? За то, что объедаешь меня и в магазине, и дома?

Гарри наклоняется через прилавок, понижая голос заговорщически.

— За то, что послал Хэйзел в горы на днях. Если бы не я, она бы никогда не пересеклась с Оаквудами и не нашла свое идеальное дерево, — он с ухмылкой кивает в мою сторону, будто мы в каком-то сговоре.

Он знал, что Бенджамин спас меня? Как он мог? Бен говорил, что утром поехал прямиком домой.

— Что ж, хоть и мило с твоей стороны попытаться приветствовать ее в городе, в следующий раз я бы предпочла, чтобы ты подумал о ее благополучии, а не о ее желаниях.

Я держу глаза прикованными к банкам передо мной, но чувствую жар их взглядов у себя за спиной.

— Она вроде как здесь и совершенно цела. Поездка на свежем лесном воздухе полезна всем.

Краем глаза я вижу, как он пожимает плечами.

— Что ты вообще здесь делаешь? Твой магазин закрывается только через несколько часов, — отчитывает она, хотя голос ее теперь мягче и пронизан знакомой нежностью.

— Парни справятся, — отвечает Гарри, выпячивая грудь. — Решил размять старые кости прогулкой по Мэйн-стрит во всей ее праздничной славе. Но затем я увидел твой магазин… что уж там, мрачнее сугроба в феврале. Подумал, заскочу и предложу помощь, — он делает драматическую паузу. — И, конечно, чтобы попробовать конфетку-другую, пока я здесь. Чисто для контроля качества, понимаешь.

Миссис Холмс сужает глаза.

— Твоя помощь означает, что мне придется убирать за тобой еще больше. А что до контроля качества… — она скользящим движением пододвигает кусочек помадки через прилавок. — Ты получишь еще одну, не три. Не думай, что я забыла прошлый раз.

Гарри усмехается, хватая ее.

— Одной достаточно, если она от тебя, Беатрис, — его слова легки, но искорка в глазах сглаживает их насмешливый оттенок, делая комплимент почти что искренним.

Она цокает языком, качая головой, притворяясь, что занята наполнением витрины.

— Ты неисправим.

— И тебе это нравится.

Я прочищаю горло, пытаясь разрядить игривое напряжение, прежде чем оно перерастет в нечто, от чего я почувствую себя лишней.

— Я могу помочь с гирляндами, — предлагаю, взглянув в окно, где половина нити мерцающих огней жалко свисает к земле, а венок болтается боком, будто устал от жизни. — Я видела лестницу в кладовке. Должна быть достаточно высокой.

— Ты? — глаза миссис Холмс расширяются, когда она выпрямляется с полотенцем в руке. — Я не могу просить тебя рисковать. Тот тротуар скользкий после ледяного дождя, и если ты упадешь, кто поможет мне управлять магазином?

— Никаких проблем, — уверяю я ее, уже развязывая фартук и меняя его на пальто. — К тому же, покупатели будут чувствовать не слишком праздничное настроение, если им придется пригибаться под падающими гирляндами и полумертвыми огоньками. Сейчас это больше опасность, чем праздник.

— Хм, — бормочет она, с поджатыми губами изучая меня. Затем вздыхает, сдаваясь. — Ладно. Но будь осторожна. Убедись, что лестница устойчива, прежде чем даже подумаешь о том, чтобы взобраться на первую перекладину. В кладовке должен быть молоток и крюки для крыши.

Позади нее Гарри опирается на трость и ухмыляется.

— Видишь, Беатрис? Даже молодые борются за возможность произвести на тебя впечатление. Может, и мне стоит снова начать лазить по лестницам, просто чтобы доказать, что я еще в форме.

— Если заберешься на лестницу, Гарри, ты лишь докажешь, что тебе прямая дорога в травматологию, — она снова отмахивается от него полотенцем, хотя на этот раз смеется, звук теплый и полный света.

А Гарри просто сияет, выглядя так, будто он выиграл нечто куда более важное, чем спор.

Я качаю головой, грудь вздымается от беззвучного смеха, пока я пробираюсь в кладовку, быстро находя нужное: молоток, кровельные крюки, лестницу. Достаточно просто. Я вытаскиваю все через заднюю дверь и обхожу магазин, сапоги хрустят по обледеневшему тротуару.

Упираю руки в бока, запрокидываю голову, чтобы оценить ущерб. Буря постаралась на славу — ничего не сломано, слава богине, но нити мерцающих гирлянд наполовину свисают с крыши, словно пьяные, спутанные и раскачивающиеся на ветру. Большой венок съехал набок и перекосился, будто перебрал глинтвейна.

— Не то чтобы я не провела вчерашний день, распутывая полдюжины гирлянд для своей елки, — бормочу я, засовывая молоток и крюки в карман пальто. Я потираю руки, уже продрогшие до костей. — Как они умудряются спутаться, просто когда лежат в коробке, я никогда не пойму.

Я устанавливаю лестницу под самой запущенной частью и осторожно трясу первую перекладину. Она держится. С глубоким вдохом я взбираюсь почти до верха, упираясь одной рукой в линию крыши. Пальцы скользят по снегу, и я вздрагиваю от холода. Надо было взять перчатки.

Но перчатки усложнили бы это.

А замерзшие пальцы сделают это невозможным с твоим Рейно, дразнит мой внутренний голос, бесполезный, как всегда.

Я стискиваю зубы и принимаюсь за работу, аккуратно распутывая нити. Лампочки стукаются друг о друга с нежным перезвоном, словно стеклянные колокольчики. Медленно и осторожно, ничего не сломай.

— Опять без перчаток?

Голос заставляет меня замереть, жар прокатывается по телу, хотя я стою на ледяном ветру. Я знаю этот голос. Моя магия беспокойно гудит под кожей, а бедра сжимаются.

— Бенджамин?

Должно быть, у меня галлюцинации. Мистер Мы-закрыты-на-сезон, уютно устроившийся в своем доме в лесу, в часах пути в горы, где, я убедила себя, ему и место. Он не может быть здесь. Не сейчас — не смотрит на меня с тем нечитаемым выражением, со снегом, застрявшим в его светлых волосах.

Но он здесь. Топор пристегнут у бедра, широкие плечи заполняют пространство, будто он им владеет, руки скрещены на груди, словно я лично оскорбила его своим существованием на этой лестнице.

— Хэйзел, — его голос опускается, низкий и укоряющий. — Какого черта ты делаешь? Ты упадешь.

— Со мной все в порядке, — пульс отбивает дробь, но я заставляю себя пожать плечами, возвращаясь к гирляндам, как будто его вид не выбил меня из колеи окончательно. — Абсолютно в порядке. У некоторых из нас нет роскоши проводить дни, рубя дрова в глуши и бездельничая в своих домах.

Он фыркает, уголок его рта дергается вниз.

— Ты уже подвернула лодыжку. А теперь ты на лестнице после бури? Без перчаток?

Я смотрю на него сверху вниз, стараясь не замечать, как чертовски хорошо он выглядит на фоне снега в своей фланели, подтяжках и джинсах, облегающих бедра.

— Ты наблюдателен. Золотая звездочка. Может быть, ты хотел бы сделать замечания о том, как на самом деле что-то починить, вместо того чтобы просто пялиться на меня?

Его челюсть дергается, и на мгновение я думаю, что перегнула палку. Но затем его глаза вспыхивают чем-то, что опасно близко к веселью.

— Ты невозможна.

— Забавно. Я как раз собиралась сказать то же о тебе.

Я тянусь выше, к самой спутанной гирлянде. Сердце екает, когда он подходит ближе, его рука приподнимается, будто он готов поймать меня, если я хоть качнусь.

— Хэйзел… — предупреждает он.

— Расслабься. Я справлюсь. Видишь? — я отцепляю гирлянды победным маленьким рывком.

И в этот момент ветер обрушивается на меня — внезапный, яростный порыв, что сотрясает лестницу и вырывает воздух из легких.

Лестница кренится. Желудок проваливается.

— Хэйзел!

Я вскрикиваю, инстинктивно хватаясь за крышу, но мои замерзшие пальцы соскальзывают с обледеневшего края. Молоток в кармане бьется о лестницу, пока ботинки скользят по перекладинам. за долю секунды до падения моя рука цепляется за единственную нить огоньков.

Лампочки щелкают и трещат в протесте, стекло впивается в ладонь, пока я повисаю, задыхаясь, цепляясь за любую опору в воздухе.

Сердце в горле. Мир вращается. Снег срывается с крыши в глаза.

И рев Бенджамина, выкрикивающего мое имя, разбивает мои мысли как раз в тот миг, когда хватка ослабевает.