Печенье и когти

ГЛАВА 11

Хэйзел



Колокольчик над дверью звякает, когда я вхожу в магазин, теплый запах сахара и шоколада окутывает меня, словно объятие. Лодыжка почти не ноет после еще одного дня отдыха, хотя я ее туго забинтовала в ботинке для дополнительной поддержки. Легкая пульсация напоминает о моем злоключении, но по сравнению с тем, как она болела пару ночей назад — это сущий пустяк.

— Доброе утро, Хэйзел. Будь милой и запри дверь. Открываемся только через два часа, а мы будем на кухне. Пора показать тебе, как делать конфеты, а не просто продавать их, — голос миссис Холмс доносится из-за прилавка, ровный и деловитый, как всегда. Она заполняет витрину — аккуратные ряды трюфелей в целлофановой обертке поблескивают под стеклом, каждый перевязан праздничной зелено-красной лентой.

Я поворачиваю ключ с тихим щелчком и выдыхаю, прежде чем пройти за ней в дверь рядом с лестницей, которая отделяет кухню от торгового зала. Запах здесь гуще, насыщеннее — смешанный аромат ванили, сахара и чего-то острого, вроде мятного масла. Я копирую ее движения, мою руки в раковине и вытираю их о свежее льняное полотенце у плиты.

— У нас почти закончились тающие масляные мятные конфеты, — говорит она, открывая массивный серебристый холодильник. Дверь скрипит, и я вздрагиваю от холода, что вырывается наружу. — Хорошая новость в том, что их довольно легко сделать, и это отличное начало для твоего обучения. Ты делала их раньше?

Она выставляет ингредиенты на столешницу быстрой очередью: масло, жирные сливки, кукурузный сироп. С полки кладовой появляются сахарная пудра, мятное масло и маленькие баночки гелевого пищевого красителя.

— Не могу сказать, что делала, — мои губы изгибаются в извиняющейся улыбке, пока я наблюдаю, как она выстраивает все в точном порядке. — Я умею делать многое, но конфеты никогда не входили в этот список — хотя я всегда хотела попробовать.

Миссис Холмс достает из кармана фартука блокнот и ручку, делает быстрые пометки, затем отрывает листок и вручает мне. Ее почерк аккуратный и немного старомодный. Я пробегаюсь глазами по списку, запоминая его, прежде чем спрятать бумагу в карман, словно карту сокровищ.

— Как ты пережила бурю и свой выходной? Нашла елку? — спрашивает она, поднимая взгляд от работы.

Елка. Грудь сжимается, мысли мгновенно перескакивают к Бенджамину — к его тихой уверенности, жару его руки, касающейся моей, тому, какими были его губы на моих: внезапными, подавляющими, незабываемыми. Я сглатываю, натягивая фартук через голову.

— Это было приключение, — отвечаю я легко. — Но мне удалось достать елку.

— Звучит так, будто бы с тобой приключилась целая история, — замечает она, отмеряя масло и сливки, прежде чем с привычной легкостью добавить их в чашу миксера, — сначала мы взбиваем масло, сливки и кукурузный сироп вместе. — Она замолкает, обращая на меня свой пронзительный взгляд. — Ну? Продолжай. Ты сделаешь следующую партию, но я хочу услышать о твоем приключении.

Желудок кувыркается. Как я могу вообще все объяснить — снежную бурю, грузовик, то, как мое сердце бешено колотилось по причинам, не имеющим ничего общего с холодом? Даже сейчас все ощущается больше сном, чем воспоминанием. Или кошмаром, если слишком сосредоточиться на том, как близко я была к тому, чтобы застрять в снегу.

— Хэйзел? — ее тонкая, тронутая сединой бровь взлетает в ожидании.

— Простите, — я выдавливаю улыбку. — Просто решаю, с чего начать. Я зашла в магазины, что вы упомянула, но везде все было распродано.

— Даже у Гарри?

— Он распродал все уже тем утром.

— Что ж, хорошо для него — невезение для тебя, — она выключает миксер, скрещивая руки. — Так где же ты раздобыла елку?

Я колеблюсь, предвидя предстоящий выговор.

— Ну… когда я уже уходила, Гарри упомянул о елочной ферме в паре часов езды в горы.

Ее глаза сужаются.

— Этот старый дурак позволил тебе поехать на ферму «Оаквуд»? Когда надвигалась буря? Готова поспорить своими костями, он знал, что она идет.

Жар приливает к щекам.

— Он ничего не сказал о буре. А я отчаянно хотела елку, — признаюсь я. Достаточно отчаянно, чтобы проигнорировать предупреждение, которое я все же получила — от Бенджамина. То, от которого я отмахнулась со смехом. Губы покалывает при воспоминании, и я беспокойно ерзаю, благодарная, что миссис Холмс не видит мыслей, мелькающих на моем лице.

— Что ж, я рада, что ты добралась домой в целости и сохранности, — говорит она бодро, возвращаясь к миске. — А теперь внимание. Тебе нужно добавлять сахарную пудру порциями по полчашки, пока тесто не станет мягким, но не липким. Проверяй, прокатывая его между ладоней, вот так.

Она всыпает сахар, смесь слабо вздымается в воздух со сладким, пыльным запахом, затем демонстрирует — катает белое тесто между ладонями. Выглядит странно удовлетворяюще.

— Видишь? Тесто не должно прилипать к коже. Оно должно ощущаться как пластилин.

— Я думала, мы делаем конфеты, а не печенье, — я катаю шарик, что она вдавила мне в руку, проверяя текстуру — гладкую, прохладную.

— Мы их и делаем, — отвечает она, легкая улыбка трогает ее губы. — Конфеты принимают множество форм.

— Они кажутся довольно простыми, — я склоняю голову, наблюдая, как она открывает крошечный флакон мятного масла и позволяет упасть нескольким каплям. — Так, теперь мы добавляем ароматизатор и краситель?

— Умная девочка. Затем мы придаем форму и заклинаем их. Каждая конфета наделяется заклинанием радости, чтобы подарить потребителю крошечный кусочек счастья, — она размашисто взмахивает руками над вазочкой, ее пальцы слегка светятся. — Я научу тебя магии позже. Пока что сосредоточимся на создании конфет — если ты не против.

— Я не против. Я всегда была сильнее в управлении стихией воды, чем в зельях или заклинаниях, — я виновато пожимаю плечами. — Хотя этот рецепт не кажется слишком сложным.

— Самое трудное, — продолжает она, расплющивая шарик тыльной стороной вилки, оставляя аккуратные маленькие полоски, — это дать им высохнуть в течении ночи.

Кухня наполняется запахом мяты, достаточно резким, чтобы прочистить мысли. Но лишь на мгновение. Потому что как бы я ни старалась, Бенджамин все еще маячит в моей голове — теплый, уверенный и слишком близкий к буре, что все еще бушует в груди.

— Ты кажешься рассеянной сегодня. Все в порядке? — голос миссис Холмс мягко прорезает дымку моих мыслей, возвращая на кухню с ее сладким, маслянистым теплом.

Я выдавливаю улыбку, заправляя прядь волос за ухо.

— Простите, я просто задумалась. По дороге сюда весь городок выглядел зимней сказкой со свежим снегом. Крыши и фонарные столбы были покрыты инеем, тротуары сверкали, словно сахарная пудра… Это навело меня на мысль, что, может, пора снова достать камеру. Я могла бы даже сфотографировать конфеты для рекламы магазина. Знаете, показать магию.

— Нет рекламы лучше, чем сарафанное радио, — сухо говорит миссис Холмс, хотя уголок ее рта дергается. Она берет одну из мятных конфет с подноса и отправляет в рот со всей уверенностью опытного кондитера. — Или личный опыт.

Я приподнимаю бровь, сужая на нее глаза.

— Эй, я думала, вы сказали, они должны сохнуть до утра.

Она слегка пожимает плечом, совершенно невозмутимая.

— Важно проверить вкус — позже уже нельзя добавить еще мятного масла, — язвит она.

Я смотрю на маленький мятный комочек передо мной. Мой выглядит так, будто проиграл драку с вилкой, которая должна была его расплющить.

— Ваши получаются такими идеально круглыми.

— Годы практики, — ее руки движутся с быстрой, грациозной точностью, катают и расплющивают шарики один за другим. За секунды она выстраивает полдюжины одинаковых конфет, полоски на них ловят кухонный свет. — К тому же, неважно, как они выглядят, главное — чтобы были вкусными. Конфеты созданы не для того, чтобы на них глазеть, — они созданы для наслаждения вкусом.

Она указывает на ту, что в моей руке, и я наконец сдаюсь, кладя ее на язык. Мята прохладная и мягкая, тает почти мгновенно, словно снег на теплой коже. Вкус раскрывается, сладкий и маслянистый, с достаточной перечной остротой. На мгновение кажется, будто мне снова десять — я роюсь на дне рождественского носка, пальцы липкие от леденцов, пока мои родители смеются с какао на кухне.

— Они восхитительны, — шепчу я, горло сжимается.

Миссис Холмс улыбается понимающе.

— Они одни из самых продаваемых в это время года — уступают только помадке и леденцам. Люди не могут устоять перед ностальгией, завернутой в сахар, — она подталкивает меня к миске. — А теперь расскажи подробнее о своем увлечении фотографией, пока начинаешь следующую партию.

Я слегка хмурюсь, отмеряя масло и сливки, аккуратно помещая их в миксер.

— Ну, это больше чем просто увлечение. Я, вообще-то, специализировалась на фотографии, — слова кажутся странными на вкус, почти чужими теперь. Я до сих пор помню гордость на лицах родителей в тот день, когда я шла через сцену с дипломом в руке. Как мы планировали летнюю поездку после выпуска — ту, что должна была привести нас в галерею, пожелавшую выставить некоторые из моих снимков.

Комок подкатывает к горлу так внезапно, что я чуть не роняю мерный стакан.

— Но… я потеряла страсть к этому после того, как мои родители умерли, — голос срывается, дрожит, несмотря на попытку сохранить твердость. — Сегодня утром — первый раз за год, когда я вообще на что-то посмотрела и подумала: «Хотела бы я, чтобы со мной была камера».

Слова висят между нами, хрупкие и обнаженные, пока я занимаю руки, добавляя сахар. Миксер жужжит, заполняя тишину.

Миссис Холмс откладывает поднос, что устанавливала, и подходит ко мне. Она не давит, не допытывается — просто кладет руку на мое предплечье, ее прикосновение теплое и уверенное.

— Иногда, — тихо говорит она, — жизнь забирает у нас то, что мы не готовы потерять. А иногда… она подкладывает что-то новое на наш путь. Причину снова смотреть вперед, даже если она невелика. Тебе не нужно сразу гнаться за прежней радостью. Просто позволь себе замечать ее, когда она приходит.