Печенье и когти

ГЛАВА 13

Бенджамин



Хэйзел приземляется в мои объятия с глухим стуком, вышибающим дыхание у нас обоих. На мгновение мир сужается до ее прикосновения, звона разбитых гирлянд и шипения снежной груды, сползающей с крыши и погребающей нас под мокрым, сверкающим одеялом. Я прижимаю ее к груди, не думая, руки сжимаются, пока не чувствую ее прерывистое дыхание у ключицы.

Мы замираем так — ошеломленные и неподвижные — пока абсурдность ситуации не доходит до нас. Она начинает смеяться, высоко и неуверенно, и тогда я тоже срываюсь. Снег стекает за шиворот, ее волосы щекочут челюсть, а слезы текут из уголков глаз от смеха, холода и абсолютной нелепости момента. Она поднимает голую руку, чтобы вытереть лицо, и каким-то образом умудряется запутать ее в другой гирлянде. Они затягиваются туже вокруг нас, и мы оба снова разражаемся смехом.

— Ты ходячая катастрофа, — ворчу я с нежностью, высвобождая одну руку, смахивая мокрые хлопья с ее щеки. Ее кожа теплая под пальцами, запах ириски от нее заставляет что-то грубое и голодное сжиматься в груди. Она резко вдыхает от моего прикосновения, и ее взгляд цепляется за мой, яркий и открытый.

— Как ты узнал, где я? — выдыхает она, ее голос — белое облачко на ледяном воздухе.

Я всегда буду чувствовать тебя, пара.

— Ты имеешь в виду — как я узнал, что ты будешь падать после глупой попытки залезть на лестницу на обледеневшем тротуаре? — говорю я, наполовину поддразнивая, наполовину читая нотацию. Мой голос увереннее, чем я себя чувствую. Не помню, когда последний раз двигался так быстро.

Она бросает на меня взгляд.

— Я бы не упала, если бы ты не отвлекал меня.

— Тебе вообще не следовало там быть, — я делаю шаг ближе, достаточно близко, чтобы услышать быстрый ритм ее пульса под хлопком свитера. — Что, если бы меня не было здесь, чтобы поймать тебя?

Она прижимается ко мне и закатывает глаза, но не пытается вырваться из моих объятий.

— Что ты вообще здесь делаешь? Я уже сказала спасибо за спасение из метели, — ее щеки заливаются легким, упрямым румянцем.

Я снова вдыхаю ее запах. Аромат корицы, ирисок и холода окутывает ее и высвобождает во мне что-то, о чем я и не подозревал: боль, которая не связана с бурей. Мои пальцы находят ее подбородок и приподнимают лицо, пока ее глаза не встречаются с моими. Вблизи каждая веснушка, каждое крошечное дыхание читаются как обещание.

— Вообще-то, я пришел в надежде найти тебя, — признаюсь я, мой голос низкий. Слова кажутся уязвимыми и честными — такими, каким я не был годами.

— Правда? — она склоняет голову, улыбка трогает уголок ее рта. Это маленькое движение — то, как она проводит кончиком языка по нижней губе — пробуждает что-то горячее, опасное и первобытное прямо во мне.

Я на секунду закрываю глаза, успокаивая себя. Я знаю Хэйзел дни, не годы, и все же воспоминание о ее губах на моих под той чертовой веточкой омелы раскалывает меня каждый раз. Я проигрывал это у себя в голове так часто, что зубы ноют. Как сказать кому-то, кого ты едва знаешь, что он стал мерилом всего, чего ты хочешь? Как сказать кому-то, что он предназначен стать твоей идеальной половиной — твоей парой?

Просто поцелуй ее уже, болван.

— Не хотела бы ты… — я прочищаю горло, борясь с запинкой в словах. — Не хотела бы ты провести Рождество со мной и моей семьей? — вопрос вываливается неуклюжий и полный надежды.

Выражение ее лица на мгновение напрягается, будто я попросил ее переступить черту, о которой она не знала.

— С твоей семьей? — слова выходят тихими и настороженными.

— Да, — мое сердце колотится так сильно, что я чувствую его под ладонями. — Тебе не обязательно соглашаться. Я знаю, у тебя здесь своя жизнь — работа, ты только переехала — но моя мама сказала, что никто не должен быть один на Рождество, — я пытаюсь звучать непринужденно, но искренние эмоции просачиваются. Я не силен в этом. Даже близко.

Это мягко сказано.

— Твоя мама пригласила меня на Рождество. Погоди… ты рассказал обо мне своей маме? — ее брови сдвинулись. Она выглядела одновременно и забавляющейся, и слегка шокированной.

— Да… но не в этом смысле, — я заморгал. — Просто, когда я вернулся домой тем утром…

Как мне объяснить, что я из семьи оборотней, и они учуяли ее на мне в ту же секунду, как я переступил порог?

Она умная ведьма. Я уверен, мы не первые оборотни в ее жизни. Черт, половина города — магические существа.

— Они что?

— Они спросили, почему я уехал и где был всю ночь. Ты как бы… сама всплыла в разговоре, — от этого признания я сам себе кажусь идиотом, но правда проста: дом полон любопытных медведей, и они учуяли твой запах.

— Возможно, ты дважды спас меня, — говорит она, качая головой, словно пытаясь избавиться от нелепости происходящего, — но ты приглашаешь меня уехать на глухую ферму в нескольких часах пути от города, где мой телефон не ловит, где я чуть не съехала с дороги и не разбилась насмерть, чтобы провести Рождество с мужчиной, которого только что встретила, и его семьей, потому что его мама меня позвала?

Ее голос был насмешлив, но я услышал в нем осторожность.

Я издал рык, низкий, невольный звук, пророкотавший в груди, и мир сузился, пока в нем не осталась только она. Одна рука погрузилась в ее волосы, большой палец скользнул по затылку, другая притянула ее ко мне — так близко, что доказательство того, что она со мной делает, уперлось между нами. Я не думал. Я поцеловал ее, жестко и жадно, позволив инстинктам своего медведя вырваться на поверхность.

Когда мы оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, то оба были запыхавшимися и ухмылялись, с щеками, мокрыми от растаявшего снега.

— Я не очень хорош в этом всем, ясно? — пробормотал я в ее волосы, слова вырывались стремительным потоком. — У меня никогда не было времени на отношения. Черт, вообще ни на какие. Но ты мне нравишься, Хэйзел, — мой голос стал тише, более хриплым. — Я не могу перестать думать о тебе с той самой секунды, как ты въехала на своем чертовом желтом автомобиле на мою ферму.

Она замерла на одно биение сердца, затем внезапно зазвучал ее смех, яркий и настоящий.

— Ах, мой желтый автомобиль, — она поводила плечами, словно сбрасывая что-то тяжелое. — У этой машины собственный разум, но она выручала меня в трудные времена. Спасибо, что спас меня… и ее, — она зацепилась пальцами за мои подтяжки и притянула ближе, глаза вглядывались в мои. — У меня тоже никогда такого не было. Все эти отношения и Рождество с кем-то. Обычно были только я и мои родители.

— Тебе не обязательно быть одной, — прошептал я, проводя большим пальцем по линии ее челюсти.

— Значит, Рождество в горах, да?

— Да, — я не мог помешать желанию проникнуть в мой голос. — Если ты согласна.

Ее ответом стала улыбка, от которой узел, стягивавший мою грудь, наконец ослаб.

— Только если ты пообещаешь, что там будет пирог, а не, типа, ритуальное жертвоприношение, — она подмигнула, но когда наклонилась и поцеловала меня снова, это не было шуткой. Это был поцелуй, который обещал совместные утра, и упрямую ведьму, и дюжину мелочей, о которых я никогда не позволял себе мечтать.

Сзади нас хрустел снег на тротуаре, огни мелькали и сверкали над нашими головами. Впервые с тех пор, как я себя помню, ноющая боль в груди чувствовалась не пустотой, а лишь опасной и сладкой нуждой.