Печенье и когти

ГЛАВА 15

Хэйзел



Шины с хрустом катятся по хвое и гравию, когда мы проезжаем через ворота с большой вывеской «Ферма Оаквуд». Неужели всего несколько дней назад я приехала сюда на своей потрепанной BMW в поисках рождественской елки? Я и представить не могла, что вернусь еще раз — чтобы провести Рождество здесь, вместо того чтобы быть одной дома.

Бенджамин обходит грузовик, открывает мою дверь и протягивает руку. Я позволяю ему помочь мне выйти из машины. Не успеваю я что-либо сказать, как меня притягивают в сокрушительные объятия, пахнущие гвоздикой и медом. Высокая, крепко сложенная женщина отпускает меня и держит на расстоянии вытянутой руки, ее лицо озарено яркой улыбкой.

— Хэйзел! Так рада наконец познакомиться с тобой, — говорит женщина, которая может быть только матерью Бенджамина. Она блондинка со светлой кожей, но вместо грозовых голубых глаз ее — теплого, орехового оттенка.

— Очень приятно познакомиться, миссис Оаквуд.

— Пожалуйста, зови меня Рут. А теперь проходите внутрь, с холода. Я как раз приготовила эгг-ног⁵.

Она жестом указывает на дом, и Бенджамин шагает рядом со мной — через плечо перекинута моя сумка, под мышкой коробка с конфетами, а Кренделек устроился в ладони его свободной руки. Я забираю Кренделька, прижимаю его к груди, и Бенджамин кладет теплую руку мне на поясницу, пока мы направляемся к входной двери.

— Эгг-ног звучит восхитительно. Это один из моих любимых напитков. Мы раньше готовили его каждый канун Рождества.

Я задерживаю дыхание, ожидая, что снова нахлынет боль утраты — но ничего не происходит. Вместо этого я просто чувствую незыблемое присутствие Бенджамина, переступая порог и попадая в тепло его дома.

— Хорошо. Мне нравятся девушки, которые знают, что им по вкусу, — раздается сухой, насмешливый голос из мягкого кресла у камина.

— Бабуля, — Бенджамин стонет, проводя рукой по лицу.

— Не заставляй же ее стоять в дверях. Иди, устрой ее поудобнее. Уверена, она хочет освежиться после долгой дороги из города.

Она приподнимается как раз в тот момент, когда в комнату входят двое мужчин — судя по всему, отец Бенджамина и его брат. Улыбка младшего могла бы растопить глазурь на леденце.

— А это, должно быть, маленькая ведьмочка Бенджамина, — говорит он, выступая вперед. — Я Нейтан.

Он протягивает руку, но вместо рукопожатия притягивает меня в крепкие объятия и — принюхивается. Затем отпускает меня с ухмылкой.

— Так я и знал.

— Что знал?

— Он просто ведет себя как мудак, — тихо ворчит Бенджамин. — Почему бы тебе не заняться чем-нибудь полезным?

— Я более чем счастлив провести — Хэйзел, если я не ошибаюсь? — экскурсию по дому, — предлагает Нейтан, шевеля бровями, пока трость бабушки не шлепает его по голеням.

— Отстань от Бенни и принеси еще дров для камина. Мои кости предсказывают, что сегодня ночью снова выпадет снег, — она направляется на кухню. — А вы двое, несите ту коробку с угощениями сюда, а потом можешь устроить Хэйзел в Опаловой комнате. Там лучший вид.

— Опаловая комната? — повторяю я, следуя за Бенджамином, пока он заходит на кухню, ставит коробку из кондитерской на стойку и жестом предлагает мне подняться за ним по прочной лестнице.

— Наверху дюжина комнат, не считая главной спальни и двух спален на первом этаже. Когда я был ребенком, мама и бабушка решили оформить каждую из них в определенной тематике.

Я улыбаюсь, когда ступеньки под его весом тихо поскрипывают. Это такой уютный звук, напоминающий мне, как я кралась ночью на кухню, когда мама накануне пекла печенье.

— Так много комнат. Сколько членов вашей семьи здесь живет? — спрашиваю я, когда мы достигаем верхней площадки. Мои ботинки шуршат по отполированному полу, а взгляд скользит по ряду масляных портретов в рамах, висящих между дверями.

— Сейчас здесь только я, мои родители, Нейтан и бабушка, — отвечает он, указывая рукой в сторону коридора. — Мама с папой хотели больше детей, но после нас двоих ничего не вышло.

Он пожимает плечами, словно это не имеет большого значения, хотя некоторая шероховатость в его голосе говорит об обратном.

Мы движемся по коридору. Дом ощущается обжитым и уютным. Мы останавливаемся у третьей двери справа. Не успеваю я опомниться, как из меня непроизвольно вырывается вопрос.

— А ты хочешь детей?

Слова вылетают, прежде чем я успеваю их остановить. Я хлопаю ладонью по губам, потому что, конечно же, я сказала это вслух.

Он замирает с рукой на дверной ручке, и поворачивается ко мне. На секунду коридор сужается до пространства между нами, а рамы картин расплываются в линию далеких свидетелей.

Отлично, Хэйзел. Ты почти не знаешь этого мужчину, а уже спрашиваешь о детях?

— Детей? — повторяет он, словно пробуя слово на вкус, взвешивая его. — Я… — он выглядит удивленным, но затем искренность смягчает его лицо. — Они мне нравятся. Когда-нибудь я хотел бы завести детей. А ты?

— Да, — выдыхаю я. — Когда-нибудь.

Это признание ощущается в моей груди поразительно правильным. Я встречаю его взгляд, и его губы растягиваются в мягкую интимную улыбку. Он отпускает ручку и открывает дверь.

— Это Опаловая комната, — говорит он, отступая в сторону, как настоящий джентльмен. — Если она тебе не понравится, можем пойти в другую.

Я прохожу мимо него, и у меня почти перехватывает дыхание. В комнате тепло и уютно, но не кричаще — двуспальная кровать с балдахином, задрапированная кремовым шелком, груда подушек, похожая на небольшую заснеженную гору, толстое стеганое одеяло сложено в ногах. Я провожу пальцами по вышитым снежинкам, которые поблескивают радужными нитями, отражая свет. Напротив кровати стоит гарнитур из дерева и туалетный столик, а над столиком висит еще одна картина маслом: белый медведь, свернувшийся клубком на лугу под исполинскими соснами, припорошенными снегом. Занавески на массивном окне мягкого кремового, почти масляного оттенка, и в комнате слабо пахнет кедром и чем-то цветочным — знакомый аромат, хотя я не могу понять, почему.

— Тут восхитительно, — выдыхаю я, переходя от кровати к гарнитуру, словно могу обнаружить секрет, из-за которого все выглядит таким правильным. — Кто написал ее… И картины в коридоре? — я кладу Кренделька на комод и впитываю взглядом рисунок. Мои пальцы скользят по раме, словно прикосновение позволит мне удержать частичку этого пейзажа.

— Мама, — отвечает он, и в его словах чувствуется гордость. — В коридоре и внизу есть еще, если захочешь посмотреть.

— С удовольствием, — отвечаю я, возвращаясь к картине. Мазки кажутся живыми — в работе художника почти чувствуешь запах хвои и слышишь тишину снега. — Я раньше занималась фотографией. Сейчас уже нет. С тех пор как мои родители… Но глядя на это, я могу представить, как вхожу в тот лес, — Мой голос затихает. — Белые медведи не водятся здесь, на Тихоокеанском Северо-Западе, но твоя мама уловила в этой картине что-то. Свет кажется настоящим.

Он тихо фыркает, и я разворачиваюсь к нему с пылающими щеками.

— Что я такого сказала? — спрашиваю я, смущенная.

— Ничего, — бормочет он. Затем он подходит ближе, каждое его движение выверено. Сейчас в нем ощущается тихая уверенность, словно он переступает черту, которую раньше не пересекал. Он обхватывает ладонью мою щеку, большой палец проводит по линии моих губ.

От прикосновения глубоко под ребрами закручивается жар. Остальной мир — отдаленное тиканье часов, невесомая тишина дома — сужается, пока не остаемся только мы вдвоем и чистый, зимний аромат комнаты. Дыхание становится поверхностным. Я непроизвольно прижимаюсь к его руке, притягиваемая теплом его прикосновения.

— Мне нравится, как ты подмечаешь детали, — урчит он низким голосом. Его палец снова проводит по моим губам, движение уверенное, интимное, такое, что невозможно игнорировать. Пульс громко стучит в ушах, и где-то под этим звуком вспыхивает маленькое, яростное желание. Я хочу рассказать ему все — что я проигрывала в памяти прикосновение его губ к моим, пока не смогла бы нарисовать их карту в темноте, что я думала о нем в каждое мгновение бодрствования и в своих снах — но слова застревают у меня в горле.

— Бенджамин… — начинаю я, но он заставляет меня замолчать улыбкой, в которой наполовину насмешка, наполовину голод. И тогда, медленно, как наступление ночи, его губы находят мои.

В этом поцелуе нет ни неуверенности, ни учтивости. Он — каждое маленькое, невысказанное признание, слившееся в одно движение: то, как его ладонь обхватывает мою челюсть, давление его тела, достаточно близкого, чтобы ощутить его форму, вес его желания. Время замирает, комната кружится. Картина наш единственный свидетель, и на мгновение я полностью пробуждаюсь для него.

Когда мы разрываем объятия, наши лбы соприкасаются, дыхание смешивается, и коридор снаружи кажется очень далеким. Мой пульс скачет так, как не делал этого годами, но грохот и приглушенные голоса внизу прорываются в мои мысли.

— Твоя мама говорила что-то про эгг-ног? — шепчу я, нелепая и запыхавшаяся, и он смеется.

— Да, она готовит его каждый год. Хотя это не мой любимый напиток — я предпочитаю горячее какао, — отвечает он, проводя губами по моим, словно обещая. — Но сейчас? Я больше думаю о том, чтобы целовать тебя, если ты не против.

Его глаза темнеют.

Я встречаю его взгляд, и он настолько интенсивный, настолько сфокусированный на мне, что я забываю, как дышать. Его рука поднимается, пальцы шершавые и теплые, большой палец скользит по моей нижней губе. Пульс зашкаливает. Тепло расцветает внизу живота, распространяясь, пока бедра инстинктивно не сжимаются. Мне следует отвести взгляд, но я не могу.

— Мне нравится целовать тебя, — шепчу я, словно это секрет, которым могу поделиться только с ним.

Его губы изгибаются в улыбке, прежде чем он склоняет голову и захватывает мой рот. Поцелуй сначала медленный — дразнящий, пробующий — затягивающий меня, пока моя голова не начинает кружиться от желания. А затем углубляется, становится голодным, и мои пальцы впиваются во фланель рубашки Бенджамина, словно я могу удержаться как на якоре посреди бури, что он поднимает во мне.

Низкий рык вырывается из его груди, вибрируя о мои губы, и я вздрагиваю. Один этот звук заставляет меня томиться, и когда он пользуется преимуществом, проводя языком по моему, я таю в его объятиях. Он прижимает меня к краю туалетного столика, запирая своим телом.

— Бенджамин… — я выдыхаю его имя, как молитву, как предупреждение, сама не знаю, что именно.

— Хэйзел, — он стонет прямо в мой рот, голос хриплый, нуждающийся. Одна его рука запутывается в моих волосах, запрокидывая голову; другая скользит вниз по моему боку, пока не охватывает талию, притягивая меня вплотную к нему. Мои бедра касаются его, и я чувствую твердую линию его возбуждения. Колени подкашиваются.

— Богиня, — шепчу я, вздрагивая, когда его губы оставляют горячие поцелуи вдоль моей челюсти к нежной впадине под ухом. — Ты… ты не можешь просто…

— Не могу что? — бормочет он в мою кожу, дыхание обжигает. — Не могу хотеть тебя? — его зубы слегка касаются того места, где стучит пульс. — Для этого уже слишком поздно.

Другая его рука скользит под край моей кофты, горячая и шершавая на голой коже моей спины, кончики пальцев пробегают по позвоночнику. Контраст его огрубевшей ладони и моей податливой кожи воспламеняет каждое нервное окончание.

— Ты такая теплая, — хрипит он. Его зубы касаются мочки моего уха, вызывающе и неспешно. — Такая мягкая. Голод, пронизывающий его голос, опьяняет сильнее вина, и мои соски твердеют, желая его касаний — желая большего.

Я вздрагиваю, прижимаясь ближе, позволяя ему почувствовать, как я разваливаюсь на части — как сильно я хочу этого. Хочу его.

Одним быстрым движением он стаскивает мою кофту через голову, и она падает на пол бесформенной грудой. Я стону, руки вплетаются в его волосы, пока Бенджамин осыпает горячими поцелуями мою ключицу и округлость груди, его другая рука возится с застежкой бюстгальтера.

В дверном проеме кто-то прочищает горло. Я пытаюсь отпрянуть, но Бенджамин выпрямляется в полный рост, плотно прижимая меня к своему телу, заслоняя от чужих глаз.

— Что тебе нужно, Нейтан? — рычит он, даже не оборачиваясь посмотреть, кто там стоит. Мое тело кажется слишком горячим, слишком напряженным. Мне хочется выбежать на улицу и броситься в сугроб.

— Ну, я не хотел прерывать… твою экскурсию для Хэйзел по дому, но мама просила узнать, не хотите ли вы украсить рождественское печенье.

— Мама хочет, чтобы мы украшали рождественское печенье? Прямо сейчас? Как в детстве? Мы не делали этого годами, — невозмутимо говорит Бенджамин. Я зарываюсь лицом в его пахнущую хвоей фланель, пока мое тело сотрясается от беззвучного смеха.

— Эй, не убивай гонца, — парирует Нейтан, и я легко могу представить, как он вскидывает руки в шуточной капитуляции.

— Если ты не уйдешь из моей комнаты…

— Это не твоя комната, — язвит Нейтан с деловитым тоном, и Бенджамин напрягается.

— Нейтан. Закрой дверь и убирайся отсюда сейчас же, если тебе дорога жизнь, — предупреждает Бенджамин. Он не отпускает меня, пока дверь не закрывается и шаги Нейтана не затихают в коридоре.

Я подхватываю кофту с пола и уже собираюсь натянуть ее через голову, как рука Бенджамина стремительно обхватывает оба моих запястья одним уверенным движением.

— Я еще не закончил с тобой, — рычит он, оттесняя меня назад, пока моя спина не упирается в один из резных деревянных столбиков кровати. Он поднимает мои руки высоко над головой, его тело запирает меня на месте.

— Но печенье… — мой протест в лучшем случае слаб — задыхающийся — пульс бешено стучит, пока я пытаюсь высвободиться из его хватки.

— Они подождут, — говорит он, голос хриплый. Его свободная рука снова стаскивает мою кофту, обнажая для его взора, прежде чем он склоняет голову и касается соска кончиком языка. Жар пронзает меня, перехватывая дыхание.

— Если только ты хочешь остановиться? — бормочет он, замирая.

— Пожалуйста, — шепчу я, и мой голос срывается на этом слове. Бедра сжимаются в тщетной попытке унять пульсирующую боль, нарастающую между ними. — Я хочу этого. Я хочу тебя.

— Хорошо, — его губы изгибаются в вызывающую улыбку. — Потому что я тоже хочу тебя.

Его рука скользит под мою юбку, пальцы выводят ленивые круги на тонком хлопке моих трусиков — как раз там, где я уже мокрая для него. Моя спина выгибается, предлагая больше, требуя больше, в то время как его рот охватывает мою грудь. Он чередует посасывание и поцелуи, его язык доводит меня до безумия, а большой палец с сокрушительной точностью скользит по чувствительному пучку нервов.

Я стону, бедра двигаются в такт его прикосновениям, мое тело исступленно ищет разрядки. Каждое движение языка, каждое нажатие пальца закручивает все туже, выше, пока удовольствие не прорывается сквозь меня сокрушительным потоком — дикое и неконтролируемое, словно тысяча снежинок, подхваченных бурей.

Он отпускает мои запястья как раз вовремя, чтобы подхватить меня, когда мое тело безвольно обвисает на нем, вялое и гудящее от отголосков наслаждения. Моя голова откидывается на его плечо, пока я пытаюсь вспомнить, как дышать.

Внезапная прохлада касается моей разгоряченной кожи. Я с трудом открываю глаза, ошеломленная, и обнаруживаю, что окно распахнуто настежь. Сотни сверкающих снежинок парят в комнате, застывшие в воздухе, словно скованные магией.

— О, — мои губы размыкаются от изумления. — Со мной такого никогда раньше не случалось.

Грудь Бенджамина сотрясается от тихого смеха, когда он проводит кончиком пальца по проплывающей снежинке. Она мгновенно тает на его коже. Он смотрит на меня, ухмыляясь, как одержимый.

— Не могу дождаться, чтобы увидеть, что будет, когда ты действительно кончишь.

Мой взгляд падает на напряженную выпуклость в его джинсах, и голод пронзает меня жгучим и острым импульсом. Я тянусь к нему, отчаянно желая ответить взаимностью, но он снова ловит мое запястье, усмехаясь, пока поднимает мою кофту с пола, куда она упала во второй раз.

— Не сейчас, сладкая булочка, — бормочет он, вкладывая кофту обратно в мои руки. — У нас будет время. Но если мы скоро не спустимся вниз… — его губы касаются моих, дразня. — Я бы не удивился, если бы мама послала бабушку нас искать.