Печенье и когти

ГЛАВА 10

Бенджамин



— Где ты пропадал всю ночь, и почему от тебя разит, будто ты объелся булочек с корицей и какао? — протягивает мой брат, едва я толкаю заднюю дверь. Он прислонился к кухонной столешнице, скрестив руки, взгляд острый, нос дергается, как у самодовольного ублюдка, кем он и является.

Я надеялся, что вход через подсобку позволит мне проскользнуть наверх незамеченным — может, принять горячий душ, прежде чем кто-то заметит мое отсутствие. Смыть запах того места, где я был. Ее запах.

Не повезло.

В доме, полном оборотней? Ты еще больший глупец, чем я думал. Смех моего медведя низко рокочет в голове, самодовольный и бесполезный.

— Какао? — голос бабушки прорезается, прежде чем я успеваю придумать оправдание. Она входит, опираясь на трость, седые волосы убраны в пучок, гордо венчающий макушку. Ее глаза — острые, как сосульки, несмотря на возраст — прищуриваются. — Если вы, мальчики, готовите какао и не делитесь, у меня найдется пара слов о манерах.

— Мы не готовим какао, бабушка, — бормочу я, быстро наклоняясь, чтобы обнять ее, надеясь, что это купит мне немного милосердия. Она едва достает мне до плеча, но обнимает с силой, способной переломить ребра, напоминая, откуда у моей матери и брата такие способности.

Бабушка глубоко вдыхает, похлопывая меня по спине, затем отстраняется с хитрой ухмылкой.

— Но он прав. От тебя и впрямь пахнет какао. И булочками с корицей. И… — она склоняет голову, изучая меня с тревожащей точностью. — Кое-чем еще.

Жар ползет вверх по шее. Я выдавливаю смех, который в моих собственных ушах звучит слишком грубо.

— Видимо, я нагулял аппетит и не удержался от сладкого с утра, перед отъездом домой.

— Ты нагулял кое-что, — парирует она, качая головой, будто уже знает правду.

Не то чтобы у меня в привычке пропадать всю ночь и красться через черный ход следующим утром.

Лязг посуды возвещает о появлении моей матери, прежде чем она появляется с подносом тарелок и чашек. Она останавливается, ставит их в раковину и вытирает руки о полотенце.

— А, Бенджамин, ты дома, — облегчение смягчает ее улыбку, хотя в глазах читается вопрос. — Твой брат сказал, ты вчера так спешно уехал. Он вышел помочь тебе закончить с уборкой перед бурей, а увидел лишь твои задние фонари, исчезающие вдали.

Желудок сжимается. Я старательно сохраняю бесстрастное выражение лица, потирая затылок.

— Ничего страшного. Я просто… кое-что забыл у Гарри. В итоге остался в городе из-за бури.

Слабая отговорка, и мы все это знаем.

Прежде чем кто-либо успевает прижать меня, бабушка протягивает руку с орлиным взглядом и выдергивает что-то с моей рубашки. Она поднимает это между двумя пальцами, и мир перекашивается.

Несколько волосков — белокурых и синих, безошибочно узнаваемых. Хэйзел.

Желудок проваливается.

Бабушка мурлычет, с интересом вертя волоски, словно ленту, пойманную ветром.

— Кое-что забыл у Гарри, а? — ее улыбка понимающая, достаточно острая, чтобы распороть меня. — Скажи-ка, Бенджамин, у Гарри что, ведьма работает?

Я стону про себя, мой медведь фыркает в голове.

Попался.

— Ведьма? — подхватывает моя мать, бросая посуду и подбегая ближе, мой брат за ней по пятам.

— Давненько я не сталкивалась с такими, — размышляет она, морща нос. — Но от тебя несомненно пахнет магией, готова поставить.

— Ты не можешь учуять магию… — начинаю я, но брат бьет меня прямо в руку, его лицо расплывается в широкой ухмылке.

— Ведьма, а? — дразнит он, перекидывая руку через мои плечи и выдергивая волоски у бабушки, покачивая ими перед моим лицом.

— Это не твое дело, — я выхватываю их у него, рыча, и засовываю в карман.

— О, так ты признаешь, что провел вечер в компании белокурой ведьмы? — Нейтан поддразнивает, пока я уворачиваюсь от него, оставляя между нами мраморный кухонный остров. Я не думал, что его ухмылка может стать еще шире, но, видимо, может. — И когда ты собирался рассказать нам о ней?

— Ты встретил кого-то в городе? — спрашивает мама, доставая чистую кружку из шкафчика. — Почему бы мне не сварить кофе, а ты расскажешь нам все о ней — и когда мы с ней познакомимся. Ты выглядишь так, будто почти не спал.

— Он, наверное, и не спал, — хихикает Нейтан. Я сверлю его взглядом, когти угрожают прорваться сквозь кожу.

Если бы нам так повезло.

— Так, Нейтан, займись делом и убери посуду после завтрака, — говорит мама с деловым видом, наполняя мою кружку из кофемашины.

— Я мог бы сделать это сам, но спасибо, — я принимаю предложенную чашку и следую за ней в гостиную, запах свежей хвои и древесного дыма окутывает меня, словно одеяло. Я опускаюсь на один из трех огромных диванов, окружающих пылающий камин. В доме, полном медведей, нет недостатка в прочной мебели, созданной выдерживать нас — большие, мягкие вещи, будто сделанные специально для нас. Сходство со сказкой о трех медведях не ускользает от меня.

Что бы Хэйзел подумала обо всем этом? Моя Златовласка.

Желудок сжимается при мысли о ее холодной, пустой гостиной. Лишь та елка, ящик с украшениями и несколько нераспакованных коробок, стоящих в углу. Она уже нашла кого-то починить обогреватель? Она вообще знает, как заказать дрова? Мне следовало оставить ей больше нарубленных и готовых для камина.

Тебе не следовало оставлять ее вовсе.

— Бенджамин? — голос мамы прорывается сквозь мои мысли, я поднимаю взгляд и вижу ее с бабушкой, устроившихся напротив и в ожидании глядящих на меня.

— Простите, — бормочу я, потирая затылок. — Видимо, я устал больше, чем думал.

Я делаю глоток обжигающего черного кофе, позволяя жару прожечь горло, надеясь, что это прогонит Хэйзел из мыслей.

— Что ж, — ворчит бабушка, протягивая руки к огню. — Рассказывай уже о ней. Я не молодею.

Ее глаза поблескивают, будто она готовится к прыжку.

— Рассказывать-то нечего. Я возвращался в город к Гарри, как и сказал, — я выпрямляюсь, оглядывая комнату. — Кстати об отце, где он? Гарри просил передать привет.

— Не смей увиливать, — бабушка наклоняется вперед, ее трость постукивает по ковру, словно молоток. — Сочные детали. Сейчас.

— Мама! — потрясенно выдыхает моя мать, прижимая руку ко рту, но ее щеки порозовели, а уголки губ приподнимаются.

— Твой отец, — говорит она чопорнее, — настоял на том, чтобы с утра после бури проверить саженцы, — она поднимает чашку. — Я говорила ему остаться, но ты его знаешь.

— Упрямый старый осел, — я усмехаюсь.

— Не говори так, будто ты не был бы там с ним, если бы не провел ночь с какой-то юной леди, — язвит она.

Кончики ушей наливаются жаром. Я чуть не давлюсь кофе.

— Ладно, хорошо, — я выдыхаю. — Ее зовут Хэйзел. Она вчера приехала на ферму, настаивая, что ей нужна рождественская елка.

— Она приехала сюда одна? — голос Нейтана раздается из дверного проема. Он прислонился к косяку, скрестив руки, ухмылка уже на месте. — Почему просто не купила в городе, как нормальный человек?

— Погоди, — брови мамы взлетают, тон острый, как кнут. — Вчера? Во время той бури? Ты позволил ей уехать обратно в город, отлично зная, что надвигается снежная буря?

— Я ей ничего не позволял, — моя челюсть сжимается. — Я предупредил ее. Она настояла. Она отказывалась уезжать без елки.

— И тебе не пришло в голову пригласить ее остаться? — губы мамы поджаты от неодобрения. — Ты прекрасно знаешь, что у нас больше чем достаточно свободных комнат.

— Я… — горло сжимается. Я хотел, чтобы она осталась. Хотел этого сильнее, чем следовало. Но она пробралась мне под кожу, и я позволил сомнениям прогнать ее.

— И что потом? — спрашивает бабушка, ее голос низкий и завлекающий, словно ребенок, умоляющий о продолжении сказки.

— Ну… — я пялюсь в свою кружку. — У меня просто было предчувствие. Так что я поехал за ней, хотел убедиться, что она добралась до города. За исключением того, что… она не добралась.

В комнате повисает тишина.

— Должно быть, она попала на участок гололеда, — бормочу я. — Улетела с дороги. Увязла в сугробе.

— О, бедняжка, — рука мамы взлетает к груди. — Она не пострадала?

— С ней все было хорошо, пока она не попыталась пробиться сквозь снег. Подвернула лодыжку, — уголки моих губ дергаются при воспоминании. — Упрямая ведьма все равно настаивала, что должна доставить эту чертову елку домой.

Нейтан низко присвистывает.

— Так ты сыграл рыцаря в сияющих доспехах, а? Или… во фланели, в данном случае, — он шевелит бровями. — И что потом? Уложил ее у камина?

Уши горят.

— Бенджамин! — ахает мама, потрясенно.

Бабушка просто хохочет.

— Ты поцеловал ее?

Я давлюсь кофе.

— Бабушка!

— Что? — она невинно пожимает плечами. — Красивый парень, девушка в беде, снег за окном — все практически молит о поцелуе. Не делай вид, будто я вчера родилась.

Нейтан ухмыляется, словно кот, поймавший канарейку.

— О, он поцеловал ее.

— Я не… — уши теперь просто пылают.

— Ты краснеешь. — Бабушка с пониманием сужает глаза.

— Мужчины краснеют, когда виноваты, — добавляет Нейтан.

— Прекратите, оба, — обрывает мама, хотя ее губы снова дергаются.

— И что потом? — напирает бабушка.

Я провожу рукой по лицу.

— У нее не было электричества, не было дров, и она даже не знала, как пользоваться камином. Что я должен был сделать? Оставить ее мерзнуть?

— Так ты остался и согревал ее, — ухмылка Нейтана становится самодовольной.

Я открываю рот…

Задняя дверь распахивается, порыв холодного воздуха сопровождает знакомые неровные шаги отца. Его костыли стучат по полу, прежде чем его голова появляется из-за плеча Нейтана.

— А, Бенджамин, ты вернулся, — его голос бодрый, будто я только вышел за газетой. — Слушай, мне бы пригодилась твоя помощь с…

— Не сейчас, Роджер, — твердо прерывает мама, указывая ему на кресло. — Бен как раз собирался рассказать, как встретил Хэйзел.

— Хэйзел? — отец моргает, оглядывает оживленные лица, затем фыркает. — Ах. Так вот в чем дело. Бенджамин наконец сломался и нашел себе девушку.

Он устраивается в кресле ближе к огню и прислоняет костыли к каминной полке.

— Ты говорил, она недавно переехала сюда одна? Без семьи или друзей? — спрашивает мама, и отец наклоняется, чтобы похлопать ее по руке, лежащей на подлокотнике дивана.

— Ну, так она сказала. Она устроилась на работу в городе и только заселилась — судя по всему, недавно. Все ее вещи были еще в коробках, а у нее даже не было зимних шин или цепей, — я качаю головой, вспоминая благодарное выражение ее лица, когда я расчистил ее подъездную дорожку перед отъездом. — Я не лез с расспросами. Она и так позволила мне переждать бурю под ее крышей.

— После того как ты спас ее и ее елку и не дал ей замерзнуть. Звучит как честный обмен, по-моему, — Нейтан отталкивается от стены и плюхается рядом с бабушкой, перекидывая руку через ее плечи, словно самодовольный кот. — Но бабушка просила сочных деталей. Почему бы не рассказать ей о том поцелуе? — он складывает губы в нелепую пародию поцелуя.

Я закатываю глаза.

— Ты невыносим.

— Хватит донимать брата. Это его история, ему и рассказывать, — бабушка бьет Нейтана локтем под ребра.

— Ай! Бабушка! — он с драматизмом потирает бок.

— Не бабушкай мне, — она снова тычет его, и когда он отодвигается вне пределов ее досягаемости, она ударяет его тростью по голени. — Иди займись делом и сделай мне какао.

— Какао? — он отпрыгивает прочь. — С маленькими мини-зефирками?

— Так же, как я готовила вам, мальчишкам, когда вы просыпались рано и шел снег. А теперь поторопись, — она снова замахивается тростью для пущей убедительности.

Мама качает головой, улыбаясь вопреки своей воле, прежде чем ее взгляд возвращается ко мне в ожидании.

— Это был просто поцелуй под омелой, — бормочу я. Жар ползет вверх по шее, выдавая меня. — Ничего особенного.

Ничего особенного. Я пытаюсь поверить в эти слова, но в груди оседает ноющая пустота. Мысли возвращаются к мягким губам Хэйзел, к тому, как она бессознательно повернулась ко мне во сне, прильнув, будто ей там и место. Ничто в этом не казалось обыденным. Это чувствовалось правильным. Слишком правильным.

— Так… — мама склоняет голову, взгляд пристальный. — Ты пригласил ее на Рождество?

— Рождество? — тупо переспрашиваю я, выигрывая время.

— Да. Рождество — то самое, что через три дня, Рождество, — она указывает на высокую елку в углу, мерцающую в свете огня.

— Я… ну, нет, — я верчу пустую кружку в руках, желая, чтобы она поглотила меня целиком.

Мама выдыхает с раздражением, упирая руки в боки.

— Бенджамин. Похоже, ты заинтересован в этой молодой женщине. И, насколько я поняла, она здесь новенькая — одна. Никто не заслуживает одиночества на Рождество. Никто, — она поднимается на ноги, решимость тверда в ее позе. — Ты должен пригласить ее. На Сочельник и Рождество.

— Что? — я резко поднимаю голову. Наверняка, я ослышался.

— Ты меня слышал.

— А если она откажется? — требую я, голос резче, чем я хотел. — Ты ее не знаешь. Она упрямая. Настойчивая.

Ведьма, которая не хочет тебя. Не по-настоящему. Не так, как ты хочешь ее.

— Если она откажется, то это ее выбор, — мама пожимает плечами.

Я провожу рукой по лицу.

— А если ей нужно работать?

— Я точно знаю, что весь городок закрывается на Сочельник и Рождество, — парирует мама, не сбавляя напора.

Я выдыхаю безрадостный смешок.

— И что, ты хочешь, чтобы я просто появился у ее дома, как какой-то сталкер? Эй, мы только встретились, но как насчет того, чтобы провести Рождество в доме, полном медведей? — я широко раскидываю руки для большей выразительности.

Бабушка хлопает себя по колену и хохочет, раскачиваясь на диване.

— Я бы заплатила хорошие деньги, чтобы увидеть выражение ее лица, когда ты это спросишь.

— Бабушка.

— Городок у нас не такой уж большой, — продолжает мама, игнорируя меня. — Гарантирую, если ты заскочишь сначала к Гарри, тот любопытный старик будет знать, где она работает.

— Гарри? — наконец подает голос отец со своего кресла. — Не видел его лет сто.

— Он передавал привет, — автоматически говорю я, радуясь смене темы. — Сказал, скучает по вашим вечерам.

Отец усмехается, глаза теплые от ностальгии.

— Что ж, тогда решено.

— Что решено? — настороженно спрашиваю я.

— Что тебе нужно выспаться, — объявляет мама, отряхивая руки, будто вопрос закрыт. — Затем завтра ты и Нейтан доделаете работу по дому, а после ты и отец поедете в город. Я составлю список. Хэйзел еще не знает, но она не проведет Рождество в одиночестве.

Сердце спотыкается.

Комната гудит от болтовни моей семьи, планы уже крутятся, но все, что я слышу, — это эхо смеха Хэйзел в памяти — ощущение ее дрожащей руки в моей, когда она пыталась встать на травмированную ногу, то, как ее губы разомкнулись от удивления под омелой.

Хэйзел в этом доме. В моем доме. Хэйзел на Рождество. Хэйзел, сидящая напротив меня за нашим столом, окутанная теплом моей семьи, будто ей здесь место.

Мысль одновременно восхищает и ужасает меня. Потому что если она скажет «да» — если она придет — не будет возможности притворяться, что она просто ведьма, случайно ворвавшаяся в мою жизнь. Не будет возможности притворяться, что я не хочу ее, до самых костей.

Не будет возможности притворяться, что она не наша пара. Они почувствуют это в тот же миг, когда встретят ее.

А если она скажет «нет»…

Я ставлю кружку, кулаки сжимаются от боли в груди.

Так или иначе, завтра все изменится.