Обреченные души

Заявление прав

Стражники швырнули меня обратно в камеру с небрежной жестокостью людей, избавляющихся от мусора.

Их руки грубо схватили меня за предплечья, пальцы впились в плоть, и без того болезненную от раннего внимания Валена, толкая вперед с такой силой, что я споткнулась о порог. Я едва удержалась на ногах, когда железная дверь захлопнулась за мной; звук эхом разнесся по сырым коридорам, как последняя нота погребального песнопения.

Замок повернулся с механической точностью, каждый щелчок был маленькой смертью, отгораживающей меня от верхнего мира. Это были не мои стражники — люди, привыкшие к моему присутствию, как и я к их. Это были существа Валена, безразличные к моим страданиям, видевшие во мне не более чем предмет собственности, который нужно переместить из одного места в другое.

Черное платье все еще облегало мою фигуру, его шелковая поверхность осталась неповрежденной, несмотря на унижение, свидетельницей которого оно стало. Каждая складка лежала идеально, каждый шов был цел. Жестокая насмешка над элегантностью, превратившая мое унижение в высокий театр.

Ошейник оставался запертым на моем горле, хотя Вален и отцепил поводок, прежде чем отпустить меня с холодной улыбкой и прошептанным обещанием. «Завтра». Только это; одно-единственное слово, содержавшее в себе больше угрозы, чем целый словарь откровенных описаний.

Мои ноги начали дрожать; адреналин, поддерживавший меня во время пира, наконец покинул меня. Часами я держалась жестко и непреклонно, встречая свое унижение с выдержкой.

Но теперь, в уединении моей камеры, без зрителей, которые могли бы засвидетельствовать мое падение, силы, которые я призвала, покинули меня, как вода, утекающая сквозь треснувшие ладони.

Я рухнула.

Не изящно, не с остатками того достоинства, которое я так старалась сохранить. Сначала подогнулись колени, бросив меня на каменный пол с резким ударом, а затем я полностью завалилась на бок, свернувшись калачиком, подтянув колени к груди, делая себя как можно меньше в этом тесном пространстве, которое стало всем моим миром.

Слезы, когда они пришли, не были сотрясающими тело рыданиями. Нет, они были беззвучными, выскальзывая из уголков глаз, прокладывая теплые дорожки по вискам и вплетаясь в прическу. Как будто я забыла, как издавать звуки. Горе было слишком огромным, слишком фундаментальным для шума, вытекая из меня так, словно мое тело потеряло способность удерживать печаль.

Я плакала по Лайсе, оказавшейся в мире без моей любви и защиты, и по Изольде, которая доверяла мне достаточно, чтобы сбежать, когда я ее об этом попросила. Я даже плакала по своему отцу, каким бы тираном он ни был, и по своим сводным братьям и сестрам, которые не заслужили такой участи.

Но больше всего я плакала по самой себе, по той пустой оболочке, в которую превращалась, по кусочкам моей души, которые откалывались день за днем, по осознанию того, что то, что останется от меня к тому времени, когда Валену наскучит его игра, будет мало похоже на человека, которым я когда-то была.

В конце концов слезы замедлились, оставив лицо липким и саднящим, а глаза опухшими и болящими. Но чувство пустоты осталось, вырезанное теперь еще глубже тишиной, давившей на барабанные перепонки. Сегодня вечером она ощущалась иначе — не просто пустой или полной, а активно враждебной, словно сам воздух знал о спектакле наверху и осуждал меня за мою роль в нем.

Я оставалась лежать, свернувшись на боку; мои пальцы теребили край ошейника, очерчивая серебряные гравюры. Каждая вытравленная отметина напоминала мне о руках Валена, застегивавших его там, о смехе толпы, о ее накрашенной улыбке, когда она шептала на ухо Богу Крови.

И все же я чувствовала его вкус. Металлическое тепло его крови оставалось на языке, хотя я давно ее проглотила. Оно преследовало меня — не только во вкусе, но и в ощущениях. Что-то в нем поселилось под моей кожей. Что-то беспокойное. Что-то громкое.

— Мирей.

Голос Смерти был низким, шероховатым от беспокойства. Голос моего предвестника, зовущий меня обратно из пустоты, в которую я отступила. Я не ответила. Чтобы говорить, нужна была энергия, которой у меня не было.

— Я знаю, что ты там, — его тон изменился, слегка смягчился, словно он обращался к чему-то раненому. — Я слышал, как тебя привели обратно.

И все же я хранила молчание. Что тут можно было сказать? Любые слова отказывались повиноваться мне.

— Иди ко мне, маленький олененок.

Это не было вопросом или просьбой. Это был приказ, простой и прямой, прорезавший туман моего истощения.

Мне следовало бы возмутиться — еще одно существо, еще один голос, указывающий мне, что делать. Но я не стала.

Потому что это не ощущалось как доминирование. Было похоже, что он знает. Знает, что нежная просьба не удержит меня от того, чтобы рассыпаться на куски.

Мое тело двигалось без сознательной мысли, движимое потребностью настолько фундаментальной, что она полностью обходила разум. Я развернулась на каменном полу; мои конечности дрожали от истощения и чего-то более глубокого — пробирающего до костей голода по связи, которая стала моим спасательным кругом в этом месте теней и боли. Черный шелк моего платья шуршал по полу, пока я ползла к углу, где сходились наши камеры; каждое движение посылало сквозь меня новые волны унижения.

Мои колени скребли по грубому камню, когда я добралась до угла; дыхание было поверхностным и рваным. Сквозь узкую щель между прутьями я протянула руку в темноту, пальцы дрожали, ища его тепло.

На ужасное мгновение я ничего не почувствовала — только пустой воздух, мои пальцы хватались за темноту. Он отстранился? Был ли его приказ просто еще одной жестокостью, еще одним существом, находящим развлечение в моем унижении?

Затем теплые пальцы сомкнулись вокруг моих: сильные, уверенные и неоспоримо реальные. Рука Смерти, больше моей, с мозолями в местах, говоривших о древних битвах и тяжело доставшихся навыках. Его большой палец нежно нажал на тыльную сторону моей ладони — точка соприкосновения, которая казалась единственной твердой вещью в мире, ставшем жидким от неопределенности.

— Что он с тобой сделал?

Его голос стал ниже, грубее, пронизанный чем-то темным. Еще не яростью. Но ее обещанием.

Я не ответила. Не могла.

Как я могла объяснить спектакль моего унижения? Ошейник, теперь запертый на моем горле? Часы, проведенные на коленях, не в церемонии, а в подчинении, пока придворные смеялись и шептались, словно я даже не была человеком? Слова застряли в горле — слишком болезненные, слишком постыдные, чтобы называть их.

Вместо этого я крепче сжала его руку, цепляясь за эту точку соприкосновения, словно за спасательный круг, брошенный утопающей. Его пальцы поправили хватку на моих, более полно обхватывая мою маленькую руку, предлагая тепло и силу, когда у меня не осталось собственных.

— Я чувствую его силу в тебе, — сказал он; его голос стал глубже, когда он надавил, чтобы получить от меня слова. — Она несется по твоим венам.

Он сделал паузу.

— От тебя несет им.

Слова извивались в воздухе, заставляя меня вздрогнуть. Не от их резкости, а от стыда, который они раскопали.

Потому что он был прав. Я чувствовала на себе запах Валена, его вкус на своем языке — стойкое присутствие горного воздуха, металла и чего-то более темного, что, казалось, просочилось в самые мои поры.

Я крепко зажмурилась; у меня перехватило дыхание. Не плачь. Не плачь. Но слезы все равно хлынули снова, обжигая и без того саднящую кожу.

— Тебя там не было, — прошептала я; мой голос дрожал от смеси боли и неповиновения. — Ты не видел, что он со мной сделал. Что он заставил меня вытерпеть.

Он замер так абсолютно, что, если бы его рука все еще не сжимала мою, я могла бы поверить, что он вообще исчез. Но теперь тишина между нами имела вес. Форму. Как будто сами тени готовились к тому, что произойдет дальше.

Его голос, когда он вернулся, прозвучал как гром, раскатывающийся в трескучем воздухе.

— Тогда расскажи мне, — прорычал он. — Что он с тобой сделал?

Камень дрогнул под этими словами.

Это был не вопрос. Это была божественная ярость, сдерживаемая тончайшей гранью контроля.

Я попыталась отдернуть руку, но его хватка удерживала меня на месте с непринужденной силой. Мои пальцы казались маленькими и хрупкими в его руке — смертная плоть, захваченная чем-то бесконечно более могущественным.

Я не могла ему сказать.

Не могла, не могла, не могла.

— Мирей, — мое имя на его губах было одновременно приказом и мольбой. — Скажи мне.

Я помедлила, мое дыхание еще больше участилось. И тут я почувствовала легкое движение. Его большой палец провел по моим костяшкам так медленно, что я едва не рассыпалась на части прямо там и тогда.

Как могло такое простое прикосновение угрожать так полностью разрушить меня?

— Он… — начала я, затем остановилась, с трудом сглотнув, собираясь с мужеством. Ошейник сдвинулся на моем горле от этого движения. Меня едва не стошнило. — Он надел на меня ошейник. На глазах у всех, — моя свободная рука поднялась, чтобы коснуться полосы на шее, пальцы очертили серебряную фурнитуру, кольцо, за которое цеплялся поводок. — Прицепил меня на поводок.

Воздух стал заряженным, электрическим, беременным насилием, которое едва сдерживалось, но теперь слова давались легче, пока его большой палец продолжал выписывать нежные круги.

— Он заставил меня встать на колени у его ног. Кормил меня объедками со своих пальцев. Дворяне из обоих королевств смотрели, как он говорил о том, чтобы сломать меня. Они смеялись, — мой голос сорвался на последнем слове; воспоминание об их веселье прорезало новые раны в гордости, которую я считала уже уничтоженной.

— Я пыталась быть хорошей, — всхлипнула я; слезы не унимались. — Кас сказал мне… — я судорожно выдохнула. — Он сказал мне, что, если я просто сыграю свою роль, со мной все будет в порядке, но Смерть, — мое дыхание стало тяжелее, — я не смогла.

На мгновение не было ничего. Никакого движения, даже вздоха, только звук того, как я пытаюсь сдержать слезы.

А когда он наконец заговорил, в его голосе прозвучало качество, которого я раньше от него не слышала: гнев, завернутый в идеальный контроль.

— Что ты сделала?

Я не ответила. Не смогла. Я чувствовала глубоко внутри, что сделала что-то неправильное, укусив Бога Крови. Не было другого объяснения тому, почему я все еще чувствовала его под своей кожей, почему я начинала жаждать его.

— Что, Мирей? — на этот раз мое имя прозвучало как приказ, резкий и неумолимый.

— Я укусила его, — признание вырвалось едва слышным шепотом, но с таким же успехом это мог быть и крик, судя по реакции, которую оно спровоцировало.

Смерть совершенно замер; все его существо сосредоточилось на мне с интенсивностью, от которой воздух между нами затрещал от невидимой энергии.

— Ты укусила его, — повторил он; каждое слово было размеренным и точным. — Куда?

— За руку. Между большим пальцем и запястьем. Я… там была одна женщина, Эрисет, и она прикасалась к нему, шептала ему, и я просто… — я осеклась, не в силах объяснить ярость, поглотившую меня в тот момент, собственнический гнев, заставивший меня вонзить зубы в божественную плоть.

— И?

— Я пустила кровь. Попробовала ее. Проглотила, — с каждым признанием я чувствовала, как что-то сдвигается в темноте за нашей общей стеной. Не движение, а изменение — словно сам воздух реагировал на нарастающую ярость Смерти.

— Ты выпила его кровь, — он сделал паузу. — Звезды, Мирей… ты хоть понимаешь, что ты наделала?

Я помотала головой — резкими рывками, которые он наверняка почувствовал. Я не понимала, да и не была уверена, что действительно хочу понимать. Я знала, что будут последствия, и, поскольку вкус его крови все еще оставался на моем языке, а сила и желание большего все еще бежали по моим венам, я не была уверена, что готова с ними столкнуться.

Когда Смерть заговорил снова, его голос был спокоен — слишком спокоен, с тем видом контроля, который говорил о силе, сдерживаемой тончайшей нитью.

— Его кровь никогда не должна была касаться твоих губ, — сказал он тихо и надломленно, словно слова вырывали из него силой. — Только не его. Никогда не его.

Эти слова ударили меня сильнее физического удара, неся в себе вес, далеко выходящий за рамки их простого значения. В них была история, знания, которыми я не обладала, смыслы, которые я не могла постичь. Но под всем этим было что-то еще, что-то, от чего у меня в груди сжалось узнавание, хотя мой разум изо всех сил пытался понять.

Ревность. Не мелкая, смертная, а что-то огромное, древнее и абсолютное. Ревность существа, которое наблюдало из тени, как другой заявляет права на то, что, по его мнению, принадлежало ему.

— Ты жаждешь его теперь, маленький олененок? — голос Смерти упал до шепота, низкого и смертоносного — угроза, замаскированная под вопрос. — Его поводок казался безопасностью? Твой ошейник поет его имя, когда ты дышишь?

— Нет, — прошептала я, но даже когда это слово слетело с моих губ, я знала, что оно не было полностью правдивым. Было что-то — жар, который оставался там, где его пальцы прикасались ко мне, воспоминание, которое больше походило на тоску, чем на отвращение. — Нет. Я… Я ненавижу его. Я ненавижу все, что он со мной сделал.

— Лгунья, — это слово было мягким, как шелк, и вдвое более режущим. — Божественная кровь не похожа на кровь, которая течет в венах смертных. Она побуждает к поклонению, требует подчинения, создает связи, которые смертным никогда не суждено было вынести.

Я хотела успокоить его, настоять на том, что я не чувствую ничего, кроме отвращения к Валену, но слова умерли в горле. Потому что в тот момент было что-то — когда его кровь залила мне рот, когда я проглотила ее с диким удовлетворением.

— Эффекты разнятся, — продолжил Смерть; его тон становился холоднее с каждым словом. — Некоторые смертные становятся зависимыми, жаждая больше божественной сущности, пока не иссыхают от нужды. Другие обнаруживают, что их воля медленно разрушается, их желания изменяются, пока они не начинают верить, что их преданность проистекает из их собственного сердца, а не из божественных манипуляций.

Холодок пробежал у меня по спине, и он не имел ничего общего с вечным холодом подземелья.

— Как долго? — прошептала я. — Как долго длятся эффекты?

— Это зависит, — ответил он, и что-то в его голосе заставило мой желудок сжаться от страха. — От того, сколько было выпито. От силы бога, чья это была кровь. От собственной силы воли смертного, — пауза, которая ощущалась как лезвие, скользящее между ребрами. — А Вхарок — один из первых. Его кровь несет в себе тяжесть эпох.

Правда этих слов осела в моей груди, как камень. Я чувствовала это сейчас — это чуждое тепло, эту беспокойную энергию, которая заставляла меня хотеть двигаться, искать, чтобы… что? Вернуться к нему? От этой мысли у меня мурашки побежали по коже, даже когда какая-то предательская часть меня шептала, что это было бы не так уж и ужасно, что его прикосновение приносило удовольствие так же, как и боль.

— Какое тебе вообще до этого дело? — прошептала я; мой голос ломался под тяжестью эмоций. — Какое тебе дело, поддамся ли я желаниям Валена или буду сопротивляться ему?

Его хватка на моей руке усилилась, пальцы с собственнической интенсивностью вдавились в точку пульса. Когда он заговорил снова, в его голосе звучала удушающая хватка абсолютной уверенности, истины, вынесенной как приговор свыше.

— Ты не должна принадлежать ему.

Сила его заявления обрушилась на меня, как волна, оставив меня задыхаться в ее кильватере. Если мне не суждено было принадлежать Валену, если эта фундаментальная истина звучала с божественным законом…

Вопрос, который последовал за этим, вырвался из моего горла.

— Тогда кому? — слова прозвучали с придыханием, отчаянно, обнаженно от потребности знать. — Кому я должна принадлежать?

Я почувствовала внимание Смерти, могла ощутить осторожную неподвижность за его паузой, то, как он отмерял каждую секунду, прежде чем ответить.

Но он не ответил. По крайней мере, не словами.

Вместо этого его большой палец медленно провел круг по тыльной стороне моей ладони: жест был почему-то более интимным, чем любая ласка, которую я когда-либо получала. В этом прикосновении было знание, уверенность и что-то еще — что-то, от чего у меня сжалось в груди от смыслов, к которым я не была готова.

Я закрыла глаза и сделала дрожащий вдох. Я чувствовала себя обнаженной, беззащитной, зажатой в тиски силами, превосходящими меня саму. Богами, которых я даже не понимала.

Его прикосновение успокаивало меня. Умиротворяло. Но оно также помечало меня так, как я не могла назвать — чем-то большим, чем утешение, чем-то, что проникало глубже костей.

И это меня пугало.

Потому что если я кому-то принадлежу…

Если моя история уже написана божественным пером…

Нет.

Искорка бунта вспыхнула в глубине моей груди — горячая и непокорная. Я не буду принадлежать Валену, несмотря на его ошейник, его притязания и божественную сущность, что пела в моих венах.

И не Смерти, несмотря на его готовность защищать, его ярость, тихий круг, который его большой палец вычерчивал на моей коже, как клеймо.

Я принадлежала самой себе.

Эта истина была моей броней, моим бунтом, той единственной частью меня, до которой они никогда не смогут дотянуться. Я похоронила ее под горем и виной, позволяя ей задыхаться под их волей.

Но больше этого не будет.

Я верну то, что у меня отняли — не только свое достоинство, но и свое имя, свое будущее, свою душу.

Это была моя жизнь. Моя история. И только я напишу ее конец.