Обреченные души

Часть первая. Нежеланная.

Серебряные глаза

Я научилась измерять свою ценность в замке по звуку собственных шагов на каменном полу. Чем тише я ступала, тем меньше была вероятность привлечь к себе внимание.

Сегодня я отбросила подобную осторожность. Мои каблуки с нарочитой силой стучали по полированному мрамору, пока я шагала по тусклым, гулким коридорам дворца Варета, скользя пальцами по холодным каменным стенам, бывшим свидетелями жизни поколений королевской крови и их предательств.

Я могла признаться себе: я была в особом настроении.

Дворец затаил дыхание вокруг меня, древние камни выдыхали спертый воздух, несший в себе затхлый запах забытых историй и погребенных тайн. Солнечный свет с трудом пробивался сквозь узкие окна, отбрасывая вытянутые тени, которые, казалось, тянулись ко мне призрачными пальцами. Холод, вечно обитавший в этих залах, пробирался сквозь мое платье — знакомый дискомфорт, который я давно приняла как часть своего наследия.

Проходя мимо стайки придворных, я уловила шепот. Три женщины со сложными прическами и набеленными лицами умолкли при моем приближении, но возобновили свое бормотание, как только я прошла мимо.

— …позор короля…

— …эти неестественные глаза…

— …ее мать, должно быть, была…

Я не обернулась. Я слышала вещи и похуже. Слухи о моей матери ходили еще до того, как я научилась понимать их смысл. Колдунья. Ведьма. Чародейка. Двор так и не простил ей того, что она завладела сердцем короля, а ему — того, что он поддался. И уж точно они никогда не прощали мне того, что я существовала как постоянное доказательство этой оплошности.

Портреты моих предков, а точнее, предков моего отца, смотрели на меня сверху вниз из богато украшенных рам, и их нарисованные глаза, казалось, с молчаливым осуждением следили за каждым моим шагом. К этому времени я знала каждое лицо. Суровый король Эдрик, мой дед, от которого я унаследовала нахмуренные брови; королева Мэйв, чье блестящее дипломатическое наследие до сих пор изучали в классах; и десятки других, уходящих в глубь кровавой истории Варета.

Никто из них не был достаточно на меня похож, что, по мнению двора, и являлось проблемой.

Я остановилась под портретом отца в молодости. Король Эльдрин был написан вскоре после своей коронации, еще до моего рождения, до того, как тяжесть короны ссутулила его плечи и прорезала глубокие морщины вокруг рта. Его глаза были темными и ясными, лишенными тех серебряных крапинок, которые делали мои глаза иными, чужими. Выдавали во мне дочь своей матери.

— Леди Мирей.

Я обернулась, придавая лицу выражение той осторожной маски, которую носила в этих стенах. Молодой паж стоял, почтительно опустив взгляд, хотя я успела заметить, как его глаза быстро и с любопытством метнулись к моим, прежде чем он снова отвернулся.

— Королева желает видеть вас в восточной гостиной, — произнес он слегка срывающимся голосом. Значит, новенький. Опытные слуги королевы в совершенстве овладели искусством говорить со мной, ни разу не встречаясь со мной взглядом.

— Вот как? — ответила я, позволив легкому веселью окрасить мой голос. — Как беспрецедентно.

Мальчик неловко переступил с ноги на ногу.

— Она велела передать, что это дело некоторой важности.

— Уверена, что так и есть. — Я улыбнулась без капли тепла. — Можешь передать Ее Величеству, что я скоро буду.

Он поклонился, явно обрадованный тем, что его отпустили, и поспешил прочь характерной походкой человека, который изо всех сил старается не перейти на бег.

То, что королева Ира «желала» моего присутствия, приравнивалось к королевскому приказу, и хотя я могла помедлить, чтобы отстоять те крохи независимости, которыми обладала, я бы не стала отказываться наотрез. Хрупкий мир между нами держался на таких мелких уступках.

Краем глаза я уловила какое-то движение — это было мое собственное отражение в большом зеркале в позолоченной раме на повороте коридора. Я остановилась, влекомая болезненным любопытством изучить то, что остальные находили столь тревожным.

На меня смотрела молодая женщина с тронутой солнцем кожей, чьи черты были обескураживающей смесью королевского наследия и чего-то неуловимо чужеродного. Высокие скулы и прямой нос моего отца — да, но на лице, очерченном слишком тонко, слишком резко, чтобы гармонично вписаться в стандарты пышущей здоровьем красоты, почитаемой в Варете. Мои волосы падали волнами цвета полуночи, лишенные золотистых или каштановых оттенков, присущих королевской родословной.

И затем, конечно же, глаза.

Я наклонилась ближе, наблюдая, как сужаются мои зрачки в меняющемся свете. Вокруг них — радужки цвета зимних бурь, серо-голубые, как сумерки на снегу, усыпанные серебряными крапинками, которые ловили свет, словно крошечные звезды. Глаза, которые клеймили меня так же верно, как раскаленное железо.

В детстве я считала их красивыми. Помню, как кружилась в своих покоях, глядя, как размывается мое отражение, а серебряные крапинки, казалось, сливаются в созвездия. «Звездные глаза», — называла их моя няня, прежде чем ее заменили на ту, что не потакала подобным капризам.

Теперь я знала правду. Мои глаза были проклятием, постоянным напоминанием каждому, кто на меня смотрел, о том, что в моей крови было что-то иное. Неправильное. Придворный лекарь осматривал их, когда я была ребенком, и объявил простой причудой природы. И все же шепотки не прекращались. Неестественные. Заколдованные. Доказательство таинственного происхождения моей матери и ее сомнительной человечности.

— Любуешься собой, сестра? Как это совершенно… заурядно.

Голос разрезал мои мысли, острый, как завернутый в шелк клинок. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто стоит позади, но я все равно обернулась, сохраняя тщательно нейтральное выражение лица.

— Корделия, — произнесла я, склонив голову. Ровно настолько, чтобы признать ее статус наследной принцессы, но не настолько, чтобы показать, что я считаю себя поистине ниже ее.

Губа моей сводной сестры слегка скривилась, ее янтарные глаза, так похожие на глаза нашего отца, скользнули по мне с заученным презрением.

— Матушка ждет. Хотя, полагаю, пунктуальность не в чести у того отребья, что породило твою материнскую линию.

Я улыбнулась, медленно и нарочито, зная, что это разозлит ее больше любой колкости.

— Какая удача, в таком случае, что наша общая отцовская линия достаточно ценила образование, чтобы я могла понимать стратегическую ценность модного опоздания.

Румянец гнева залил ее щеки, но она сохранила самообладание, разглаживая невидимые морщинки на своем безупречном платье.

— Поторапливайся. Чем скорее закончится твое обязательное присутствие, тем скорее все мы сможем приятно провести время.

Она прошелестела мимо меня, оставив в воздухе шлейф своих духов. Розы и мускус — аромат, созданный королевским парфюмером на заказ, чтобы подчеркнуть естественный запах ее кожи. Еще одна маленькая роскошь, в которой мне было отказано, еще одно напоминание о тщательном разграничении, поддерживаемом между законнорожденными и незаконнорожденными дочерьми.

Я смотрела на ее удаляющуюся спину, отмечая жесткую посадку плеч под слоями шелка и кружев. При всей своей уверенности, Корделия боялась меня. А точнее, она боялась того, что я собой олицетворяла. Оплошность короля во плоти, живое напоминание о том, что ее мать не всегда безраздельно владела его сердцем.

Сделав последний, успокаивающий вдох, я повернулась к восточному крылу, к гостиной, где королева Ира ждала меня с очередной новой пыткой, которую она изобрела для меня сегодня. Мои каблуки с новой решимостью ударили по полу, эхом разносясь по коридору, словно объявление войны.

В восточной гостиной разило фальшивым благонравием — приторные духи и лавандовая мастика для полов едва маскировали зловоние амбиций и обид. Я остановилась на пороге, каталогизируя своих врагов. Королева Ира в центре, как паучиха в своей паутине, в окружении своих льстивых фрейлин, каждая из которых из кожи вон лезла, чтобы выслужиться.

Высокие окна пропускали послеполуденный свет, который, казалось, неохотно касался темных, тяжелых тканей, драпирующих все поверхности, и вместо этого создавал островки света, превращающие комнату в пейзаж резких контрастов.

Подходяще для сборища, где каждая улыбка скрывала острые зубы.

При моем появлении разговоры запнулись и стихли, сменившись шуршанием шелков и мягким звоном фарфора — это чашки опускались на блюдца. Двадцать пар глаз устремились на меня с выражениями от открытой враждебности до притворного безразличия. Я расправила плечи и шагнула вперед; деревянный пол скрипнул под моим весом, словно сам дворец сговорился объявить о моем нежеланном присутствии.

Я прошла дальше в комнату, чувствуя на себе каждый взгляд, следивший за моим продвижением, пока их обладательницы притворялись, что не смотрят. Леди Лоррейн зашепталась за своим веером с графиней Элспет, их глаза метнулись ко мне и тут же отвернулись. Жена лорда Хэтли заерзала на своем сиденье, как будто одна лишь моя близость могла ее заразить. Я узнала дочерей нескольких благородных домов, сгрудившихся вокруг Корделии, которая сидела по правую руку от матери, идеально повторяя царственную осанку Иры.

Сама Ира осталась сидеть, вынуждая меня подойти и поклониться. Очередная из ее мелких игр за власть. Я пересекла комнату размеренными шагами, держа спину прямо, а лицо — бесстрастным. Толстые ковры приглушали мои шаги, создавая иллюзию, будто я скользила, а не шла, что лишь добавляло поводов для шепотков, которые преследовали меня повсюду в этих стенах.

Подойдя к ней, я опустилась в реверанс — ровно на ту глубину, которой требовал протокол, и ни на волос глубже.

— Ваше Величество, — пробормотала я, понизив голос так, чтобы он не разносился дальше, чем требовалось. — Благодарю вас за любезное приглашение.

Губы Иры изогнулись в чем-то, что другим могло бы показаться улыбкой. Для меня же, годами изучавшей ее мимику, это было просто оскалом.

— Мирей, — громко произнесла она, и мое имя в ее устах прозвучало как нечто мерзкое. — Какая удача, что ты смогла присоединиться к нам сегодня. Я уж начала опасаться, что ты предпочитаешь общество теней двору.

Она не протянула руку для поцелуя и не предложила мне подняться. Я так и осталась в реверансе, чувствуя напряжение в бедрах по мере того, как секунды тянулись до некомфортного долго. Наконец, легким жестом, который, несмотря на свою едва заметность, умудрился быть пренебрежительным, она позволила мне выпрямиться.

— Твое присутствие здесь невыносимо, — произнесла она достаточно тихо, чтобы услышали только те, кто стоял ближе всего, хотя я ничуть не сомневалась, что она предпочла бы объявить об этом всему собранию. Ее рука в перчатке разрезала воздух между нами, указывая мне на маленький стул, задвинутый в самый дальний от камина угол. — Присаживайся. Я бы не хотела, чтобы ты чувствовала себя… обделенной вниманием.

Стул располагался ровно в том месте, где сквозняк от плохо подогнанной оконной рамы должен был обеспечивать постоянный дискомфорт. Он также был изолирован от основной рассадки — остров, отделенный от архипелага светской власти просторами пустого пола.

Я встретилась с ней взглядом, отказываясь опускать глаза, несмотря на годы воспитания, требовавшего покорности. Мои челюсти сжались — единственный внешний признак гнева, кипевшего под моим тщательно выстроенным фасадом. Я ничего не сказала. А что тут было скажешь? Она была королевой, я — живым напоминанием о неверности ее мужа, и мы обе понимали границы нашей молчаливой войны.

Я направилась к назначенному стулу, краем глаза заметив довольную ухмылку Корделии, когда проходила мимо. Моей сводной сестре было двадцать пять, она была на семь месяцев младше меня, но бесконечно более уверена в своем положении. Ее светлые волосы были уложены в сложную прическу, подчеркивавшую нежные черты лица, а платье было именно того оттенка синего, который лучше всего оттенял ее светлую внешность.

Все в ней было взращено так, чтобы подчеркнуть ее статус законной наследницы, истинной дочери Варета.

— Сестра, — прошептала она, когда я проходила мимо, и это слово почему-то превратилось в оскорбление благодаря ее тону.

Ее компаньонки хихикнули — звук, похожий на скрежет мелких ядовитых тварей, снующих по камню. Я не ответила, лишь слегка склонила голову, прежде чем проследовать к отведенному мне месту изгнания. Позади себя я услышала ее театральный шепот:

— Эти глаза так раздражают, прямо как у животного. Может, нам стоит проверить, нет ли у нее хвоста.

Снова смех, чуть громче, теперь, когда я уже прошла мимо. И все же я промолчала. Ее колкости больше не причиняли боли.

Я опустилась на неудобный стул, нарочито тщательно расправляя юбки и используя этот момент, чтобы взять себя в руки.

Сквозняк от окна и вправду оказался холодным, он забирался под воротник моего платья, словно призрачные пальцы. Я подавила дрожь, не желая доставлять Ире удовольствие видеть мой дискомфорт.

С этой выгодной позиции я могла наблюдать за всем собранием, оставаясь легко забытой большинством присутствующих. По иронии судьбы, это было идеальное место для того, чтобы слушать, а умение слушать уже давно стало моим самым ценным навыком в навигации по коварным водам придворной жизни.

Теперь говорила леди Лоррейн, и ее голос отчетливо разносился по комнате: — …и говорят, что он взял восточный порт Каллаис почти без боя. Местный лорд просто открыл ворота, не желая сталкиваться с осадой.

— Кровавый Король становится все смелее, — ответила графиня Элспет, искренне нахмурившись от беспокойства. — Всего пять лет назад Ноктар был лишь незначительным королевством. А теперь половина прибрежных городов поднимает его знамена.

Я почувствовала холод, который не имел ничего общего со сквозняком.

Кровавый Король. Король Вален из Ноктара. Мясник.

Одного его имени было достаточно, чтобы заставить комнату замолчать, чтобы заставить матерей прижать к себе детей.

Истории, доходившие до Варета, рассказывали о публичных казнях, о восставших против него дворянах, посаженных на колья за стенами его замка, о ритуалах, совершаемых странным богам в новолуние. Большинство отмахивалось от них как от преувеличений, тех самых прикрас, которые всегда приписывают любому внушающему страх правителю. Но в этих сообщениях было достаточно последовательности, чтобы предположить, что в этих ужасах есть хотя бы доля правды.

— Говорят, он купается в крови девственниц, чтобы сохранить молодость, — прошептала одна из компаньонок Корделии, явно взволнованная собственной смелостью заговорить о таких вещах.

Корделия усмехнулась.

— Не будь смешной, Эмелин. Никто на самом деле не верит в эти крестьянские сказки. — Она бросила взгляд на мать. — Хотя ситуация с Каллаисом вызывает беспокойство. Отец должен был послать помощь лорду Феррину, а не оставлять его один на один с Ноктаром.

— Твой отец делает то, что должен, ради безопасности Варета, — ответила Ира, дав своим тоном понять, что тема закрыта. — Государственные дела не обсуждают за послеобеденным чаем.

Краем глаза я уловила мельтешение. Маленькая фигурка прошмыгнула между сбившимися в кучку дамами, яркая, как певчая птичка среди ворон.

Лайса, трех лет от роду, не скованная рамками придворного этикета, заметила меня в моем углу. Ее личико озарилось искренним восторгом.

— Мири! — крикнула она, используя ласковое прозвище, которое дала мне, когда только научилась говорить. Она побежала ко мне с раскинутыми руками, не обращая внимания на резкий вздох матери.

Я не смогла сдержать улыбку, когда она подбежала ко мне; ее маленькое тельце врезалось в мои колени, а затем она подняла ручки в универсальном требовании взять ее на руки.

Я подчинилась без колебаний, усадив ее к себе на колени, где она тут же принялась теребить серебряный кулон у меня на шее.

— Ты пропустила время сказок, — торжественно сообщила она; ее карие глаза — так похожие по форме на глаза матери, но согретые невинностью, которой Ира давно пожертвовала, — были устремлены на мое лицо.

— Няня читала про принцессу и дракона, но она не делает голоса так правильно, как ты.

— Ужасное упущение, — согласилась я, подстраиваясь под ее серьезность. — Возможно, я смогу почитать ее тебе как следует чуть позже.

Лайса кивнула, удовлетворенная этим обещанием, затем потянулась, чтобы коснуться моей щеки пальцами, слабо пахнущими засахаренными фиалками, которые она явно только что ела.

— У тебя сегодня красивые глаза, — заявила она. — Как будто в них упали звезды.

В другом конце комнаты я увидела, как Ира напряглась, ее неодобрение стало осязаемой силой. Выражение лица Корделии тоже скисло, губы сжались в тонкую линию при виде очевидной привязанности ее младшей сестры ко мне. Но ни одна из них не попыталась нас разлучить, осознавая, что это только расстроит Лайсу и потенциально спровоцирует скандал.

Это была одна из немногих радостей, которыми я обладала — простая любовь Лайсы. Она знала меня только как свою сводную сестру, которая рассказывала лучшие сказки и тайком совала ей сладости, когда няньки не смотрели.

Ее привязанность была чиста, не испорчена придворной политикой или горечью взрослых обид.

— Расскажи мне о своем дне, сестренка, — попросила я, устраивая ее поудобнее на коленях.

Пока она пускалась в подробный пересказ своих утренних приключений, я одним ухом слушала ее болтовню, а другим — разговоры, текущие по комнате.

— …экспансия на запад означает, что он поглядывает в сторону Варета, — тихо говорила фрейлина своей компаньонке. — Этот торговый порт имеет стратегическое значение. Он контролирует доступ к реке Маллен.

— Река Маллен впадает прямиком в наши восточные территории, — последовал обеспокоенный ответ. — Если он захватит и порт, и реку…

— Он этого не сделает, — твердо перебила первая женщина. — Король Эльдрин и соседние короли никогда не позволят Ноктару получить такое преимущество. Договор между королевствами держался двести лет.

— Договоры крепки лишь настолько, насколько крепки люди, которые их поддерживают, — пробормотала ее спутница. — А Кровавый Король проявил мало уважения к подобным тонкостям.

Я подавила дрожь, слегка сжав объятия вокруг Лайсы, словно могла защитить ее от одного лишь упоминания о таком человеке. Репутация Кровавого Короля, славящегося своей жестокостью, распространялась даже на его обращение с благородными детьми, которых он использовал как заложников и рычаг давления на их родителей.

От мысли о том, что кто-то вроде него может оказаться рядом с Лайсой, у меня в жилах стыла кровь.

— А потом няня сказала, что мне нельзя еще одну конфету, потому что это перебьет аппетит перед ужином, но я думаю, что это глупо, потому что до него еще часы и часы, — щебетала Лайса, в блаженном неведении о моем разделенном внимании. — Тебе не кажется, что это глупо, Мири?

— Ужасно глупо, — на автомате согласилась я, убирая с ее лба выбившуюся кудряшку. — Хотя няня должна учитывать пожелания твоей матери.

Лайса сморщила носик от этого неприятного напоминания о власти.

— Матушка говорит, что сладости портят цвет ли-ца, но ты идеальная, а я знаю, что ты ешь медовые пирожные, когда никто не видит.

Я улыбнулась ее медленному выговариванию слова «лица», а затем прижала палец к губам, изображая тревогу по поводу того, что она раскрыла мой тайный порок.

— Тс-с, никому не говори. Это особая магия, которая работает только для старших сестер.

Я огляделась по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли кто, прежде чем прошептать:

— Но поскольку ты моя любимая сестра, я позабочусь о том, чтобы магия сработала и для тебя тоже.

Она хихикнула, обрадованная тем, что ее втянули в заговор, пусть и такой пустяковый.

Когда она устроила голову на моем плече, довольная на мгновение тем, что ее просто держат на руках, я почувствовала чье-то приближение и, подняв глаза, обнаружила Изольду, пробирающуюся к нам.

Изольда была, пожалуй, единственным человеком при дворе, которого я могла назвать другом. Дочь мелкопоместного дворянского рода, издревле связанного с Варетом, она была назначена моей компаньонкой много лет назад и каким-то образом, вопреки всем ожиданиям, прониклась ко мне искренней привязанностью.

В отличие от большинства придворных, она никогда не вздрагивала под моим взглядом и не обращалась со мной так, словно я переносила какую-то заразную болезнь.

— Принцесса Мирей, — официально поприветствовала она, хотя в ее глазах светилось тепло настоящей дружбы. — Принцесса Лайса. Какую очаровательную картину вы собой являете.

Лайса просияла от комплимента, а я слегка подвинулась, чтобы освободить для Изольды место на небольшой скамеечке рядом с моим стулом.

Она опустилась на нее с изяществом, приобретенным за годы навигации по придворным пространствам, с безупречно уложенными пепельно-русыми волосами и серо-зелеными глазами, от которых ничто не ускользало.

— Я уж начала думать, что ты не придешь, — тихо произнесла она, понизив голос так, чтобы он не долетал ни до чьих ушей, кроме моих. — На этот раз приглашение королевы показалось особенно… настойчивым, а я знаю, как сильно ты любишь, когда тобой командуют.

— Это и вправду больше походило на королевский указ, — пробормотала я в ответ. — Как бы я могла отказаться?

Губы Изольды дрогнули в признании того, как часто я пыталась бросить вызов королеве.

— Что ж, я рада, что ты здесь. Эти сборища невыносимы без возможности поговорить хоть с кем-то вменяемым.

Лайса, начиная ерзать, заметила другого ребенка в противоположном конце комнаты и заерзала, чтобы ее опустили на пол.

— Мири, пожалуйста, отпусти меня. Я хочу поиграть с дочкой леди Келлет.

Я отпустила ее, глядя, как она убегает с непосредственной энергией детства.

— Не помни платье, — тихо крикнула я ей вслед — напоминание, которое почти наверняка будет проигнорировано.

Повернувшись к Изольде, я обнаружила, что она наблюдает за мной с легкой улыбкой.

— Лайса тебя обожает, — пробормотала она. — Это сводит королеву с ума.

— Одно из маленьких жизненных удовольствий, — призналась я, позволив себе легкую улыбку в ответ. — Как твои дела? Я тебя почти не видела последние несколько дней.

Изольда огляделась по сторонам, убедившись, что никто не обращает на нас внимания, затем наклонилась ближе.

— Я была… занята, — сказала она, и на ее щеках проступил румянец.

Я изогнула бровь.

— Занята? Звучит интригующе. Рассказывай.

— Помнишь сына конюшего, о котором я упоминала? — прошептала она, и в ее глазах заискрился тайный восторг. — Того, у которого…

— Плечи молодого бога и руки, способные укротить дикого коня? — закончила я за нее, позабавленная ее внезапной стыдливостью. — Припоминаю, ты довольно поэтично отзывалась о его различных достоинствах, да.

Ее румянец стал ярче.

— Ну, у нас тут появились кое-какие… продвижения.

— Продвижения? — переспросила я, понижая голос, чтобы соответствовать ее заговорщицкому тону. — Должна ли я понимать, что эти продвижения произошли где-то в уединенном месте, и, возможно, в них было задействовано меньше одежды, чем предписывают приличия?

Глаза Изольды расширились от скандального восторга.

— Мирей! Обязательно быть такой прямолинейной?

— Предпочитаешь, чтобы я говорила загадками и метафорами, как придворные поэты? — поддразнила я, чувствуя, как часть напряжения уходит из моих плеч.

Вот почему я ценила Изольду. Она относилась ко мне как к другу, а не как к диковинке или угрозе. С ней я могла забыть о тяжести положения постыдной тайны короля Эльдрина, живого оскорбления королевы Иры, вечного изгоя двора.

По крайней мере, хотя бы на мгновение.

— Возможно, мне стоит сочинить оду о союзе благородной леди и простого конюха, об их страстных объятиях под урожайной луной…

— Прекрати, — прошипела она, хотя под ее возмущенным тоном булькал смех. — Это было не под луной. Это было на сеновале, и это было… познавательно.

Я в притворном ужасе прижала руку к сердцу.

— На сеновале? Как скандально по-деревенски с вашей стороны, леди Изольда. Что бы сказала ваша матушка?

— Ее бы наверняка хватил удар, а затем она немедленно устроила бы мой брак с каким-нибудь дряхлым бароном, страдающим подагрой, — сухо ответила Изольда. — И именно поэтому она никогда не узнает, как и кто-либо другой. — Она наградила меня многозначительным взглядом. — Кто-либо.

Я смягчила свою насмешливую улыбку.

— Твой секрет со мной в безопасности, как и всегда. Хотя, надеюсь, этот конюх ведет себя осмотрительно. У двора везде есть глаза, а королева была бы только рада скандалу, чтобы отвлечь внимание от слухов о Кровавом Короле.

При упоминании короля Валена выражение лица Изольды посерьезнело.

— Я тоже слышала эти шепотки. Думаешь, в них есть доля правды?

Я помедлила, взвешивая слова. Изольда была, пожалуй, моим единственным истинным союзником при дворе, но даже от нее я утаивала некоторые свои мысли.

— Я думаю, дыма без огня почти не бывает, — наконец произнесла я. — И я думаю, мой отец не стал бы созывать военный совет трижды за последнюю неделю, если бы на то не было причин для беспокойства.

— Военный совет созывали трижды? — переспросила она, понизив голос еще больше.

Я одарила ее кривой улыбкой. Изольда знала о небольшой сети слуг, которую я взрастила и которые по разным причинам были готовы делиться подслушанной информацией. Доброе слово здесь, небольшое одолжение там, а иногда и просто труд узнать их имя.

Поразительно, как подобные мелочи могли купить ту преданность, что не купишь за золото.

— Тебе стоит быть осторожнее, — предупредила Изольда, и в ее глазах читалось искреннее беспокойство. — Если королева хоть заподозрит, что ты собираешь сведения…

— Она и так думает обо мне самое худшее, — мягко перебила я. — Знания — моя единственная защита здесь. Мне нужно увидеть клинок до того, как он опустится, если я хочу иметь хоть какую-то надежду увернуться от него.

Прежде чем она успела ответить, мое внимание привлекло движение на краю поля зрения. Паж в королевской ливрее лавировал сквозь толпу, его лицо было напряжено от спешки. Когда он приблизился, я узнала в нем одного из личных гонцов моего отца, и в животе у меня зашевелилось чувство тревоги.

Он остановился передо мной и натянуто поклонился.

— Принцесса Мирей, — сказал он слегка сорвавшимся голосом. Ему на вид было не больше четырнадцати. — Его Величество король Эльдрин требует вашего немедленного присутствия в своем личном кабинете.

Он протянул запечатанную записку, которую я приняла пальцами, оставшимися твердыми, несмотря на участившийся пульс.

Мой отец редко призывал меня к себе, предпочитая держаться на расстоянии от живого доказательства своей неосмотрительности. То, что он послал за мной сейчас, посреди собрания королевы, указывало на дело необычайной важности.

Я сломала печать и пробежала глазами короткое послание, написанное четким почерком моего отца:

Мирей, Явись в мой кабинет немедленно по получении этого послания. Нам нужно обсудить дела большой важности. — Э.

Никаких ласковых слов. Никаких объяснений. Типично для наших отношений — формальных, отстраненных, вынужденных.

В другом конце комнаты я почувствовала на себе пристальный взгляд Иры, чье внимание привлекло появление пажа. Я читала в ее глазах догадки, расчет. Что бы ни захотел обсудить мой отец, у нее, несомненно, появятся мысли на счет того факта, что она не узнала об этом первой. Мысли, которые она озвучит при первой же возможности.

Когда гонец поклонился и удалился, я поднялась со своего места, нарочито тщательно расправляя складки платья.

— Кажется, я нужна в другом месте, — сообщила я Изольде достаточно громко, чтобы услышали стоящие поблизости. — Отец зовет.

Она кивнула, понимая без слов, что большего я рассказать не могу.

— Мне зайти к тебе попозже?

— Пожалуйста. — Я коротко сжала ее руку, благодарная за ее неизменную поддержку.

Я направилась через гостиную, осознавая, как по собранию проносится волна пересудов. Вызов от короля, доставленный прямо в гостиную, а не по обычным каналам, был отличной пищей для мельницы слухов, которая заставит языки чесаться до самого ужина.

Я остановилась, чтобы поцеловать в макушку Лайсу, игравшую со своей маленькой компаньонкой.

— Я найду тебя попозже, чтобы почитать сказку, — мягко сказала я, получив в ответ лучезарную улыбку.

— Обещаешь? — спросила она, поднимая свой маленький пальчик.

— Обещаю, — ответила я, сцепив свой палец с ее в торжественном договоре, который значил все для ее трехлетнего восприятия мира.

Проходя мимо королевы Иры, я опустилась в безупречный реверанс — само воплощение дочерней почтительности.

— Ваше Величество, я должна просить вашего дозволения покинуть ваше восхитительное собрание. Мой отец требует моего присутствия.

Ее губы сжались в бескровную линию при публичном напоминании о моей связи с ее мужем.

— Разумеется, — ответила она голосом хрупким, как зимний лед. — Нельзя заставлять Его Величество ждать. Мы постараемся перенести твое отсутствие со… стойкостью.

Я выпрямилась, встретив ее взгляд со спокойной уверенностью.

— Да, постарайтесь.

Затем, в порыве чистой, мелочной дерзости, о которой, как я знала, позже пожалею, я подмигнула ей — быстрый, безошибочный жест, заметный только ей, — прежде чем отвернуться.

Ее полный ярости вздох, донесшийся мне вслед, почти стоил того возмездия, которое неизбежно последует за этим.

Почти.

Но потом я вышла за дверь, оказавшись в коридоре, и мои мысли уже переключились на то, что же могло понадобиться от меня отцу после столь долгого и тщательного избегания.