Русская Америка. Новая Эпоха

Глава 6

Постепенно наступала осень с её обильными осадками, уходящим теплом, падающими листьями и уходящими надеждами на что-то лучшее. Я вышел из дома и направился к окраине города, где среди молодых дубов и начинающих желтеть клёнов стояло новое деревянное здание. Двухэтажное, крепко срубленное, с широкими окнами и высоким крыльцом. Над входом — вывеска, написанная по трафарету, но старательно: «Русско-Американское светское училище».

Отец Пётр и дон Мигель трудились над проектом всё лето. Собирали средства, уговаривали родителей, искали учителей, закупали бумагу и книги. И вот школа распахнула двери.

Я поднялся на крыльцо, толкнул тяжёлую дверь. Внутри пахло свежим деревом, краской и тем особым запахом нового начинания. В просторном холле отец Пётр в парадной рясе раздавал последние указания двум женщинам в простых платьях. Дон Мигель стоял у дверей в классы, сверяясь со списками.

— Павел Олегович, — священник подошёл, взял под руку. — Рад, что вы пришли. Дети уже собираются.

Мы прошли по коридору. Из-за одной двери доносился топот и детские голоса, из-за другой — тишина. Отец Пётр открыл дверь первого класса.

Комната была залита утренним светом из трёх больших окон. Вдоль стен стояли парты — грубо сколоченные, но добротные. За ними сидели дети. Русские, индейцы, китайцы, мексиканцы, татары — все вместе, вперемешку. Кто-то в рубахах, кто-то в национальных одеждах, кто-то в холщовых штанах. Они смотрели на доску, где молодая женщина в строгом тёмном платье выводила мелом буквы.

Я остановился у входа, не желая мешать. Учительница повернулась к классу, поправила выбившуюся прядь волос. Лет двадцати пяти, с твёрдым взглядом и спокойными, уверенными движениями. Дети слушали её с удивительным вниманием.

Она объясняла просто и понятно. Показывала, как складываются буквы в слоги, как слоги в слова. Дети повторяли хором, писали на грифельных досках. Русские и индейские, китайские и мексиканские лица — все склонялись над партами, выводя первые в жизни буквы. Я смотрел на них и думал, что именно здесь, в этой комнате, сейчас решается будущее колонии.

Когда урок закончился, дети с шумом высыпали в коридор. Я вышел следом, и в этот момент в дальнем конце коридора раздался топот и детский крик.

Двое мальчишек сцепились у входа в класс. Русский, лет десяти, в холщовой рубахе, и индеец, чуть постарше, с ещё не стёртой боевой раскраской на щеках. Они катались по полу, молотя друг друга кулаками. Вокруг толпились дети, кто-то кричал, кто-то смеялся.

Я шагнул вперёд, схватил обоих за шиворот и разнял с силой, от которой они отлетели к противоположным стенам. Коридор мгновенно затих.

Мальчишки замерли, тяжело дыша. Русский — светловолосый, с разбитой губой, индеец — с подбитым глазом и расцарапанной щекой. Оба смотрели исподлобья.

Я переводил взгляд с одного на другого, ожидая объяснений. Молчание затягивалось.

— Он первый начал! — выпалил наконец русский, показывая пальцем на индейца. — Он назвал меня бледнолицым!

— А он обозвал меня дикарём! — тут же отозвался индеец.

Я смотрел на них. Оба злые, обиженные, уверенные в своей правоте. За их спинами замерли остальные дети. В конце коридора стояла учительница, наблюдавшая за происходящим.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Петька, — буркнул русский.

— Ворон, — индеец назвал своё имя на английском, но тут же поправился: — Константин. Меня окрестили Константином.

Я кивнул.

— Значит, Константин и Пётр. Хорошие имена. Русские имена. Вы оба крещёные, оба живёте в одном городе, под одним флагом. И дерётесь, как враги.

Они молчали, потупившись.

— Вы знаете, что наши враги только и ждут, когда мы перессоримся? Англичане, американцы — они мечтают, чтобы русские враждовали с индейцами, китайцы с мексиканцами. Потому что тогда нас легко будет победить.

Мальчишки переглянулись.

— Пожмите друг другу руки и извинитесь.

Они помедлили, но потом шагнули друг к другу, неуклюже пожали руки, пробормотали что-то невнятное.

— А теперь на урок. И чтобы больше никаких драк.

Дети разошлись по классам. Я остался стоять в коридоре, чувствуя, как уходит напряжение. Ко мне подошла учительница.

— Спасибо, господин Правитель, — тихо сказала она. — Вы очень доходчиво объяснили.

— Елена Ивановна? — спросил я, вспоминая, что говорил о ней отец Пётр.

Она кивнула.

— Вы действительно думаете, что школа поможет? — спросил я.

— Уверена, — ответила она. — Дети, которые выросли вместе, будут иначе относиться друг к другу. Не так, как их родители.

Я посмотрел на неё внимательно. В её глазах горела та же решимость, что я видел у первых поселенцев, когда мы только начинали.

— Тяжело вам здесь?

— Тяжело, — призналась она. — Но интересно. Они все хотят учиться. Даже те, кто сначала вредничал.

День в школе пролетел незаметно. Я просидел на всех уроках, наблюдая, как дети осваивают грамоту, как пытаются выводить буквы. Елена вела уроки с удивительным терпением. Когда русский мальчик ошибался, она поправляла мягко. Когда индеец не понимал значения слова, объясняла на примерах, рисунками на доске.

После обеда, когда дети разошлись по домам, я задержался в классе. Елена собирала тетради, раскладывала их по стопкам. Я рассматривал рисунки на стенах — детские попытки изобразить город, море, корабли.

— Красиво, — сказал я, указывая на один рисунок.

— Это Константин рисовал, — ответила она, не оборачиваясь. — Тот самый, что дрался. У него хорошо получается.

Я взял рисунок в руки. Индеец изобразил охоту — всадники, летящие стрелы, олени. Движение чувствовалось в каждой линии.

— Талант, — сказал я.

— Многие талантливы, — Елена повернулась ко мне. — Только не знают об этом. Им никто не говорил.

Вечером я сидел в кабинете и думал о школе, о детях, об учительнице с твёрдым взглядом. Передо мной лежал отчёт Обручева о строительстве железной дороги, донесение Финна о положении в Мехико, список жалоб и прошений от горожан. Но мысли возвращались к утреннему разговору, к драке мальчишек.

В дверь постучали. Вошёл отец Пётр.

— Павел Олегович, не помешал?

Я указал на стул. Священник сел, некоторое время молчал, глядя на огонь свечи.

— Хорошее дело вы затеяли, — сказал он наконец. — Школа.

— Посмотрим, что из этого выйдет.

— Выйдет, — уверенно сказал он. — Я сегодня смотрел на этих детей. Русские, индейцы, китайцы — вместе. Думал: а ведь это и есть то, о чём вы говорили. Новый народ.

— Рано, — покачал я головой. — До нового народа далеко. Пока мы просто соседи, которые учатся жить вместе.

— Учатся, — согласился он. — Но школа ускорит этот процесс. На это уйдёт поколение, но результат будет.

Он помолчал, потом добавил:

— Я поговорю с прихожанами. Многие сомневаются, боятся, что школа отвадит детей от церкви. Объясню, что это не так.

Отец Пётр ушёл, а я остался сидеть, глядя на карту, висевшую на стене. Город рос, обрастал новыми кварталами. Рядом с картой, на отдельном листе, висел план школы, нарисованный рукой Елены. Классы, коридоры, мастерские.

Наутро я снова пошёл в школу. Уроки уже начались, и я не стал заходить в классы, просто стоял в коридоре, слушал, как дети хором повторяют алфавит, как скрипят перья.

Из класса вышел дон Мигель.

— Проблемы? — спросил я.

— Пока нет, — ответил он. — Но я думаю о будущем. Школа — это хорошо, но дети вырастут. Им нужно будет где-то учиться дальше. Ремёслам, наукам, мореходству.

— Предлагаете училище?

— Хотя бы мореходное. Чтобы те, кто не хочет сидеть за партой, могли получить профессию.

Я задумался. В колонии не хватало мастеров, корабелов, инженеров. Своих почти не было, все приезжие.

— Готовьте проект. К следующему совету.

Дон Мигель кивнул и ушёл. Я постоял ещё немного, слушая, как в классе Елена объясняет детям правила сложения. Сквозь приоткрытую дверь было видно, как она ходит между партами, наклоняется, поправляет детские руки, держащие перья.

Вечером, когда город уже засыпал, я сидел в кабинете, перебирая бумаги. В дверь постучали. На пороге стояла Елена. В руках — стопка тетрадей.

— Простите, что поздно, — сказала она, чуть запыхавшись. — Но я хотела показать вам кое-что.

Она подошла к столу, разложила тетради. Детские работы — корявые буквы, кривые строчки, но старательные, выведенные с трудом.

— Посмотрите, — она указала на одну страницу. — Это написал Константин.

Я всмотрелся. В тетради было написано одно предложение: «Я хочу быть воином, но сначала научусь читать». Буквы прыгали, но старание чувствовалось в каждой линии.

— А это Петька, — она перевернула страницу. — «Русские и индейцы — братья навек».

Я молчал, рассматривая детские каракули. Елена стояла рядом, и я чувствовал её дыхание.

— Понимаете, — сказала она тихо, — они начинают меняться. Прямо на глазах. Ещё вчера дрались, а сегодня пишут такое.

— Это ваш труд, — ответил я.

— Не только мой, — она покачала головой. — Если бы не вы, не было бы этой колонии, этой школы, этих детей.

Она собрала тетради, направилась к двери. У порога остановилась, обернулась.

— Спокойной ночи, господин Правитель.

— Спокойной ночи, Елена Ивановна.

Дверь закрылась. В комнате ещё держался запах её духов — простой, домашний. Я сидел неподвижно, глядя на дверь.

Шли дни. Школа работала, дети учились. Конфликтов становилось меньше. Елена приходила на совет, докладывала об успехах, спорила с отцом Петром о методах воспитания, убеждала сомневающихся родителей. Я ловил себя на том, что жду этих встреч, прислушиваюсь к её голосу.

В конце сентября, когда город готовился к празднику урожая, я пригласил её на прогулку. Мы пошли вдоль моря, по тропинке, ведущей к скалам. Солнце садилось в воду, окрашивая небо в багровые тона. Ветер трепал её волосы, выбившиеся из-под платка.

Мы остановились на краю обрыва. Внизу шумели волны, разбиваясь о камни.

— Красиво здесь, — сказала она. — Иногда мне кажется, что я во сне. Что не могло такого быть, чтобы я оказалась на краю света и была счастлива.

— Вы счастливы?

Она повернулась ко мне.

— Да. Впервые в жизни. Здесь я нужна. Здесь меня ценят. Здесь я делаю то, что считаю важным.

— А семья? Не тянет назад?

— Нет, — она покачала головой. — Там меня ждала участь жены купца, матери его детей. А здесь я человек.

Она взяла меня за руку — легко, будто мы были знакомы всю жизнь.

— Пойдёмте, — сказала она. — Уже темнеет.

Мы пошли обратно, держась за руки. На площади у Ратуши горели костры. Город готовился к празднику. Люди пели, плясали, смеялись. Мы остановились у фонтана, глядя на море огней.

— Останьтесь, — сказал я.

Она повернулась ко мне.

— Я и так здесь.

Следующие дни я ловил себя на том, что всё чаще думаю о школе и об учительнице. Не о проблемах образования и не о планах на будущее — о ней самой. О том, как она поправляет выбившуюся прядь, как хмурится над детскими тетрадями, как улыбается, когда кто-то из учеников вдруг схватывает трудную тему. Мысли эти приходили некстати, отвлекали от бумаг, отчётов и донесений, но я перестал с ними бороться.

В одно из воскресений, когда город затихал после церковной службы, я отправился к школе. Елена сидела на крыльце с книгой в руках — редкая минута отдыха, которую она позволяла себе нечасто.

— Елена Ивановна, — окликнул я, подходя.

Она подняла голову, и на лице её мелькнуло удивление, сменившееся лёгкой улыбкой.

— Господин Правитель? Вы ко мне?

— Хочу предложить вам прогулку, — сказал я прямо. — За город, к холмам. Погода стоит хорошая, грех сидеть в четырёх стенах.

Она посмотрела на книгу, потом на небо, потом снова на меня.

— А кто же будет смотреть за детьми?

— Воскресенье, — напомнил я. — Дети с родителями. А вы — сами себе хозяйка.

Она помедлила, но потом закрыла книгу и поднялась.

— Хорошо. Только переоденусь. Ждать придётся.

— Подожду.

Через полчаса мы вышли из города. Елена была в простом тёмном платье, поверх которого накинула лёгкий плащ, — явно не предназначенном для верховой езды. У ворот уже ждали две оседланные лошади — мой жеребец и смирная кобыла, которую я выбрал специально для неё.

— Вы умеете ездить верхом? — спросил я, наблюдая, как она рассматривает лошадей с некоторой опаской.

— В экипаже — да, — призналась она. — А верхом… никогда не пробовала. В городе, где я выросла, девушкам это не полагалось.

— Значит, сегодня научитесь.

Я подвёл её к кобыле, показал, как правильно браться за луку седла, как ставить ногу в стремя. Елена слушала внимательно, но когда пришло время садиться, замерла в нерешительности.

— А вдруг упаду?

— Не упадёте, — я взял её за талию, приподнял и помог устроиться в седле. Она ахнула, вцепилась в гриву, но когда оказалась на месте, выдохнула и даже улыбнулась.

— Страшно?

— Немного. Но интересно.

Я вскочил на своего жеребца и тронулся рядом, держа повод её лошади в руке. Сначала Елена сидела напряжённо, вцепившись в луку седла, но постепенно начала расслабляться, прислушиваясь к моим советам. Я показывал, как держать спину, как двигаться в такт шагу лошади, как чувствовать ритм.

Мы миновали городские ворота и выехали в долину. Сентябрьское солнце уже не пекло, только мягко грело, ветер нёс запахи высохших трав и далёкого моря. Елена смотрела по сторонам с жадным любопытством человека, впервые выбравшегося за привычные пределы.

— Я и не знала, что здесь так красиво, — сказала она, когда мы поднялись на невысокий холм и перед нами открылась долина с извилистой рекой. — В городе всё иначе. Стены, дома, люди. А здесь…

— Здесь начинается наша земля, — ответил я. — Та, ради которой мы всё это затеяли.

Она посмотрела на меня, и в глазах её мелькнуло то же выражение, что тогда, на обрыве.

— Вы никогда не жалели? — спросила она тихо. — Что ввязались в это? Что бросили всё и уехали на край света?

— Не жалел, — ответил я. — Ни разу. Хотя иногда было страшно. И тяжело. Но когда видишь, что вырастает из ничего, — это стоит всего.

Мы ехали дальше, поднимаясь всё выше в холмы. Елена освоилась в седле настолько, что я отпустил повод, и она поехала сама, сначала робко, потом увереннее. Иногда я брал её лошадь на корду, показывая, как менять темп, как поворачивать, как останавливаться.

— У вас талант, — сказал я, когда она без моей помощи провела лошадь между двух валунов.

— Это лошадь талантливая, — отмахнулась она, но по лицу было видно, что похвала приятна.

Мы углубились в предгорья, где дубы перемежались с зарослями дикого кустарника. Тропа стала уже, и я поехал впереди, раздвигая ветки, чтобы они не хлестали её по лицу. Елена следовала за мной, и я слышал за спиной её дыхание и поскрипывание седла.

Вдруг мой жеребец занервничал, прянул ушами, всхрапнул. Я натянул повод, оглядываясь. Кусты справа шевельнулись, хотя ветра не было.

— Что там? — тихо спросила Елена.

Я не успел ответить.

Из зарослей вылетела серая тень, бесшумная и стремительная. Волк — крупный, худой, с горящими голодными глазами — метнулся прямо к Елениной лошади. Кобыла взвизгнула, взвилась на дыбы, и Елена, не удержавшись, полетела вниз.

Время словно замедлилось. Я видел, как она падает, как волк, проскочив мимо лошади, разворачивается и прыгает уже на неё, на распластанное на земле тело. Слышал её крик — короткий, обрывистый.

Руки сработали быстрее мысли. Пистоль вылетел из кобуры, курок взведён ещё в движении. Я выстрелил, почти не целясь, — и попал. Волка отбросило в сторону, он перекувыркнулся в воздухе и рухнул в кусты, взрыхлив землю задними лапами в последней судороге.

Я спрыгнул с коня, подбежал к Елене. Она лежала на спине, глядя в небо расширенными глазами, и тяжело дышала. Руки её дрожали, по щеке текла кровь — расцарапалась о камень при падении.

— Целы? — спросил я, опускаясь рядом на колени. — Где болит?

Она помотала головой, пытаясь сесть. Я поддержал её за плечи, и она прижалась ко мне, всё ещё дрожа.

— Я думала… — выдохнула она. — Я думала, он…

— Всё кончено, — сказал я, гладя её по спине. — Всё позади.

Мы сидели так несколько минут, пока её дрожь не утихла. Потом я помог ей подняться, подвёл к убитому волку. Зверь лежал на боку, оскалив жёлтые клыки, глаза уже остекленели. Пуля вошла точно в шею, почти не испортив шкуру.

— Вы убили его, — сказала Елена тихо, глядя на тушу. — Спасли меня.

— Не мог не спасти, — ответил я.

Она повернулась ко мне, и в глазах её стояли слёзы. Но не страха — благодарности. И чего-то ещё, что заставило моё сердце биться быстрее.

Елена вдруг шагнула ко мне и поцеловала. Коротко, робко, но так искренне, что у меня перехватило дыхание.

— Спасибо, — шепнула она, отстраняясь. — За всё.

Лошади, успокоившись, стояли поодаль, пофыркивая и косясь на мёртвого волка. Я подвёл Елену к её кобыле, помог сесть. Она уже не дрожала, только смотрела на меня особенным взглядом.

— Поехали назад, — сказал я. — Здесь больше делать нечего. Пошлю людей за шкурой, надеюсь, что она не испортится.

Мы ехали молча, но молчание это было другим — тёплым, полным невысказанных слов. Иногда наши взгляды встречались, и она улыбалась — уже не той официальной улыбкой учительницы, а другой, своей.

У ворот города нас встретил Луков. Увидев кровь на лице Елены, он нахмурился.

— Что случилось?

— Волк напал, — коротко ответил я. — Убили. Завтра пошли кого-нибудь за шкурой, я покажу место.

Луков кивнул, но в глазах его мелькнуло понимание — он увидел, как Елена смотрит на меня, как я поддерживаю её за локоть, помогая спешиться.

— Я провожу вас до школы, — сказал я.

— Не нужно, — она покачала головой. — Я сама. Идите, у вас, наверное, дела.

Но я всё равно проводил. У крыльца школы она остановилась, обернулась.

— Завтра придёте? — спросила тихо.

— Приду.