Русская Америка. Новая Эпоха

Глава 4

Всё больше моя работа превращалась в кабинетную, с изучением отчётов, докладов и редкими выходами для личного осмотра дел в городе. Но этот день был особенным. Прямо в кабинет ко мне влетел Обручев, с взъерошенными волосами, тёмными кругами под глазами и таким видом, будто в последний раз он спал пару дней назад.

— Павел Олегович! — выпалил он, разворачивая на столе огромный лист ватмана. — Готово! Смотрите!

Я поднялся из-за стола, отодвигая в сторону кипу непрочитанных донесений. На ватмане красовался чертёж, испещрённый линиями, цифрами и пометками на полях. Я не сразу понял, что именно вижу, но когда разобрался — присвистнул.

— Это железная дорога? До самых приисков?

— Не просто дорога! — Обручев ткнул пальцем в точку, отмеченную жирным крестом. — Вот здесь, у предгорий, я планирую поставить разъезд. А здесь, — палец переместился дальше, — мост через реку. Если его построить, мы сократим путь на целых пять вёрст! Работы там много, но ничего, простыми материалами обойдёмся.

Я всмотрелся в чертёж внимательнее. Обручев не просто набросал примерную трассу — он просчитал каждый изгиб, каждую высоту, каждый возможный объезд. Работы было проделано на месяцы, если не на годы.

— Сколько нужно людей?

— Сотню работников бы мне точно не помешало. — Обручев вытер выступивший на лбу пот. — И ресурсов много надо, в том числе и золота. Но если всё пойдёт по расчётам, то через год первый поезд пойдёт от города до самых приисков. Представляете, что это вообще значит?

— На десяток лет раньше, чем в России, — прошептал я про себя.

— Что? — не понял меня Обручев.

— Да так, мысли вслух.

Железная дорога свяжет город с его ресурсной базой, сделает нас независимыми от погоды и состояния дорог, речного транспорта. Это был шаг в новый век, век пара. Так ещё и раньше, чем в нашей официальной метрополии.

— Хорошо, — сказал я, отрываясь от чертежа. — Сколько у нас сейчас людей на стройке?

— Сорок три человека. В основном русские плотники и индейцы из артели Токеаха. Китайцы пока работают в порту, но Ван Линь обещал прислать ещё двадцать, если мы поднимем плату.

— Поднимем. Но с условием: артель должна быть смешанной. Русские, индейцы, китайцы — вместе.

Обручев кивнул, делая пометки в своём неизменном блокноте.

— Я уже говорил с десятниками. Они согласны. Главное, чтобы платили одинаково.

— Заплатим. — Я подошёл к окну, глядя на восточные холмы, где за лесами прятались золотые прииски. — А теперь рассказывай подробно. Что нужно для первого участка?

Обручев развернул карту поверх чертежа и начал водить пальцем, объясняя каждый этап. Сначала — расчистка трассы. Лес валили, корчевали пни, выравнивали грунт. Потом — укладка шпал. Для этого нужна была древесина, и много. Лесопилка работала в три смены, но её мощности не хватало. Пришлось строить временную пилораму прямо на месте, у реки.

— Шпалы мы уже начали заготавливать, — докладывал Обручев. — Гаврила отлил партию костылей, но этого мало. Нужно ещё, и много. Если так пойдёт, через месяц уложим первую версту.

— А рельсы?

— Пробная партия готова. Сейчас испытываем на прочность. Если выдержат — запустим в серию.

Я слушал и чувствовал, как внутри разгорается азарт. Железная дорога была моей давней мечтой. В прошлой жизни я видел, как стальные магистрали преображали страны, связывали города, двигали экономику. Теперь у меня был шанс построить нечто подобное здесь, на краю света.

— Когда поедешь смотреть трассу? — спросил я.

— Завтра на рассвете. Хочу пройти весь первый участок пешком, проверить замеры. Если хотите — поехали со мной.

Я задумался только на секунду.

— Поеду. Конечно, поеду. Правитель и не поедет⁈ Первым буду!

Утро следующего дня выдалось прохладным и ясным. Мы выехали затемно, чтобы успеть до жары. В отряд вошли Обручев, я, пятеро казаков для охраны и Финн, который знал эти места как свои пять пальцев. Ирландец за последние годы почти не изменился — всё такой же жилистый, с диковатым огнём в глазах и неизменным карабином за плечом.

— Дорога будет нелёгкой, — предупредил он, когда мы миновали городские ворота. — Трасса идёт через холмы, там овраги, ручьи, камни. Обручев, ты уверен, что по этому месту можно пустить поезд?

— Можно, — твёрдо ответил инженер. — Придётся взорвать пару скальных выступов, насыпать дамбы через овраги, но это решаемо.

— Взорвать? — переспросил я. — У нас есть порох для таких работ?

— Есть. Рогов выделил два бочонка из армейских запасов. Сказал, что для такого дела не жалко.

Я мечтательно вздохнул о динамите. Нобель изобретёт его почти через полтора десятка лет и ещё позже поставит на поток. Вот с его-то появлением можно было бы разойтись на полную катушку, начать нормальное тоннелепроходческое дело, рытьё длинных каналов. Одним порохом такое быстро не сделаешь. Сейчас бы лишним он точно не стал бы.

Мы ехали на лошадях, то поднимаясь на холмы, то спускаясь в низины. Обручев то и дело останавливался, слезал с лошади, делал замеры, сверялся с картой, что-то записывал в блокнот. Казаки держались настороже, но вокруг было тихо. Индейцы, встреченные по дороге, узнавали меня и почтительно кланялись, но близко не подходили — видно, не хотели мешать, понимая, что просто так мы сюда бы не прибыли.

К полудню мы добрались до места, где трасса должна была пересекать небольшой, но бурный ручей. Обручев долго ходил по берегу, прикидывая, где лучше ставить мост.

— Здесь, — сказал он наконец, ткнув пальцем в точку чуть выше по течению. — Берега пологие, дно каменистое. Опоры будут стоять надёжно.

— Сколько нужно времени на мост? — спросил я.

— Пару недель. Если дать хороших плотников.

Я кивнул, мысленно прикидывая ресурсы. Плотники были нужны везде, но ради железной дороги можно было снять часть с других строек.

Дальше трасса уходила в лес. Ехать верхом стало трудно — ветви хлестали по лицу, лошади то и дело спотыкались о корни. Пришлось спешиться и идти пешком, ведя коней в поводу.

Финн шёл впереди, внимательно оглядываясь по сторонам. Вдруг он замер, подняв руку. Отряд остановился.

— Следы, — тихо сказал ирландец, указывая на примятую траву. — Свежие. Люди прошли сегодня утром.

Казаки насторожились, руки потянулись к оружию. Я подошёл ближе, рассматривая следы. Несколько пар ног, обутых в мокасины. Индейцы. Но не наши — наши носили другую обувь, с железными подковами, которые оставляли характерные отметины.

— Шошоны? — спросил я у Финна.

— Не похоже. Шошоны ходят шире, следы глубже. Это другие. Может, юта.

Юта. Племя, кочевавшее к востоку от хребта. С ними у нас не было ни войны, ни мира. Они держались особняком, изредка появляясь на наших землях для охоты.

— Сколько их?

— Человек десять. Прошли быстро, не таясь. Может, охотники.

— Или разведчики, — мрачно добавил Обручев.

Я помолчал, оценивая ситуацию. Десять индейцев — не армия, но и не просто охотники. Если они шли по нашей земле, значит, что-то искали. Или кого-то.

— Двигаемся дальше, — решил я. — Но осторожно. Финн, ты первый. Если что — сигналишь. Всем держать оружие наготове, стрелять при прямой угрозе.

Ирландец кивнул и скользнул вперёд, бесшумный, как тень. Мы двинулись за ним, стараясь не шуметь.

Лес кончился внезапно, уступив место широкой долине, по которой змеилась река. Обручев ахнул — это было идеальное место для трассы. Ровное, сухое, с твёрдым грунтом.

— Здесь пойдёт насыпь, — возбуждённо зашептал он, разворачивая карту. — Прямо по центру долины. А реку пересечём вон там, где она сужается.

Я слушал вполуха, вглядываясь в дальний край долины. Там, у подножия холмов, что-то темнело. Вроде бы камни, но слишком правильной формы.

— Финн, — позвал я. — Посмотри вон туда. Что это?

Ирландец прищурился, потом достал подзорную трубу, которую всегда носил с собой.

— Стойбище, — сказал он после долгого молчания. — Старое. Брошенное. Но следы свежие вокруг.

— Чьё?

— Не пойму. Надо подойти ближе.

Мы двинулись краем долины, держась в тени деревьев. Через полчаса вышли к стойбищу. Это была небольшая деревня, десятка два вигвамов, окружённых частоколом. Частокол местами обвалился, вигвамы провалились крышами. Но вокруг действительно были свежие следы. Много следов.

— Здесь ночевали люди, — Финн присел на корточки, рассматривая землю. — Дня три назад. Человек пятьдесят, не меньше. С лошадьми. Ушли на восток.

Я нахмурился. Пятьдесят воинов с ружьями, идущих на восток, — это не охотничий отряд. Это либо переселение, либо подготовка к войне. Но с кем они собирались воевать?

— Надо сообщить Токеаху, — сказал я. — Пусть его люди понаблюдают за этим местом. Если индейцы вернутся, мы должны знать.

Обручев, поглощённый своими мыслями, уже чертил что-то в блокноте, не обращая внимания на стойбище. Я тронул его за плечо.

— Пора возвращаться. Здесь мы всё посмотрели.

Инженер неохотно оторвался от записей.

— Да-да, конечно. Но место отличное. Просто идеальное.

Мы двинулись в обратный путь, но настроение у всех было уже не то. Следы воинов, брошенное стойбище, свежие отпечатки ружейных прикладов — всё это говорило о том, что за восточными холмами неспокойно. И это беспокойство могло очень скоро докатиться до нас.

В город вернулись затемно. Усталые, голодные, но довольные — первый участок трассы был выбран, замеры сделаны, планы утверждены. Однако вечером, когда я уже собирался лечь спать, в дверь постучал Токеах.

Индеец вошёл бесшумно, как всегда, и сел на лавку у стены, не говоря ни слова. Я ждал, зная, что он заговорит, когда будет готов.

— Мои люди видели следы, — сказал он наконец. — У восточных холмов. Много следов. Юта и шошоны вместе.

— Вместе? — переспросил я. — Они же враги.

— Были враги. Теперь, похоже, нет. Кто-то их помирил.

— Англичане? Американцы?

Токеах пожал плечами.

— Не знаю. Но если они объединились, это плохо. Очень плохо.

Я подошёл к карте, висевшей на стене. Восточные холмы, за ними — хребет, а за хребтом — земли, где кочевали шошоны и юта. Если они действительно объединились, если у них есть ружья и общий враг…

— Думаешь, они нападут на нас?

Токеах помолчал, потом медленно кивнул.

— Не сразу. Сначала будут собирать силы. Потом пошлют разведчиков. А потом… — Он провёл пальцем по горлу.

Я выругался сквозь зубы. Только этого не хватало. Война с индейцами, когда мы только начали строить железную дорогу, когда город растёт, когда каждая пара рук на счету.

— Сколько у них может быть воинов?

— Если объединятся — до тысячи. Может, больше.

Тысяча воинов. Против наших семисот штыков. При том, что половина наших людей — не солдаты, а рабочие, кузнецы, плотники. При том, что нам нужно защищать не только город, но и прииски, и железную дорогу, и лесопилки.

— Что делать будем? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Готовиться, — сказал Токеах. — Укреплять стены, копить порох, учить людей. И посылать разведчиков. Я пошлю своих лучших следопытов за хребет. Они узнают, сколько их, где они, что задумали.

— Хорошо. А я поговорю с Роговым и Луковым. Усилим патрули, проверим оружие.

Токеах кивнул и, не прощаясь, исчез в темноте. Я остался один, глядя на карту, где восточные холмы казались безобидными зелёными пятнами, но на самом деле таили в себе смертельную угрозу.

Наутро я собрал военный совет. Рогов, Луков, Токеах, Финн — все, кто отвечал за безопасность колонии. Обстановка была мрачной.

— В общем, так, — начал я без предисловий. — Есть большая вероятность, что нам предстоит война. Не с англичанами, не с американцами — с индейцами. Шошоны и юта объединяются. Сколько у них воинов — пока не знаем, но Токеах говорит, что до тысячи.

Рогов присвистнул.

— Тысяча? Это серьёзно. Наши семьсот — это с ополчением. Но ополчение — не солдаты.

— Знаю. Поэтому будем готовиться. Первое: усилить патрули на восточном направлении. Финн, ты возьмёшь десяток казаков и индейцев Токеаха и будешь постоянно наблюдать за предгорьями. Любое подозрительное движение — докладывать немедленно.

— Сделаю, — кивнул ирландец.

— Второе: Рогов, проверь все укрепления. Стены, бастионы, пороховые погреба. Чтобы всё было в порядке. И проведи смотр ополчения. Кто не умеет стрелять — учить. У кого ружьё плохое — менять.

— Есть.

— Третье: Луков, займись береговыми батареями. Если индейцы нападут, они могут попытаться отрезать нас от моря. Пушки должны быть готовы стрелять в любую сторону.

— Понял.

— Четвёртое: Токеах, твои разведчики уходят за хребет. Нужно знать точно: сколько врагов, где они, кто ими командует, есть ли у них ружья и откуда.

— Уйдут сегодня ночью.

— И последнее: Обручев, стройку железной дороги не останавливаем. Но теперь каждый рабочий получает оружие. В случае нападения они должны уметь защищаться.

Инженер помрачнел.

— Это замедлит работы.

— Лучше медленно, чем никак. Если нас убьют, дорога будет уже не нужна.

Совет закончился, и город зажил в новом ритме — ритме подготовки к войне. На стенах теперь постоянно дежурили усиленные караулы. В кузнице Гаврила круглосуточно лил пули и точил наконечники для стрел. Марков проверял запасы лекарств и готовил перевязочные пункты.

А я каждый вечер поднимался на стену и смотрел на восток, туда, где за холмами затаилась опасность. И думал о том, что война — это всегда плохо. Но иногда она неизбежна. И тогда нужно быть готовым.

Через неделю вернулись первые разведчики. Токеах привёл их в мой кабинет поздно ночью, когда город уже спал. Индейцы были измучены, лица осунулись, глаза провалились, но в них горел тот особый огонь, какой бывает у людей, выполнивших опасное задание.

— Говори, — велел Токеах старшему.

Индеец заговорил на своём языке, Токеах переводил. Картина вырисовывалась мрачная.

Шошоны и юта действительно объединились. Их лагерь находился за хребтом, в большой долине, куда мы не могли добраться без долгого перехода. Воинов — около восьмисот. Ещё сотни полторы женщин и детей. Ружья есть, много. Английские, новые. И белые люди в лагере — человек десять.

— Американцы? — спросил я.

— Нет, — ответил разведчик после того, как Токеах перевёл вопрос. — Другие. Говорят не так, как американцы. Может, англичане.

Англичане. Снова они. Не успокоились после той эскадры, не ушли навсегда. Продолжали мутить воду, натравливать индейцев на нас, снабжать их оружием.

— Когда планируют нападать?

— Пока не решили. Ждут, когда пройдёт зима. И когда привезут ещё ружей.

— Сколько времени у нас есть?

— Два месяца. Может, три.

Я выдохнул. Три месяца — это не так уж мало. Можно подготовиться. Можно даже попытаться ударить первыми, если хватит сил.

— Спасибо, — сказал я разведчикам. — Отдохните. Завтра получите награду.

Индейцы ушли, а я остался сидеть, глядя на карту. Восемьсот воинов. Английские ружья. Белые инструкторы. Всё это было очень похоже на то, с чем мы уже сталкивались пять лет назад. Только тогда врагов было меньше, и они не были так хорошо организованы.

— Что думаешь? — спросил Токеах.

— Думаю, что воевать придётся, — ответил я. — Вопрос только — где и когда.

— Лучше здесь, — сказал индеец. — Стены крепкие, люди обученные. Если пойдём за хребет — можем потерять всё.

— Согласен. Но если они придут сюда, пострадает город. Дома, заводы, люди. Лучше встретить их на дальних подступах.

— Как?

Я подошёл к карте, провёл пальцем по восточным холмам.

— Здесь, у выхода из ущелья. Место узкое, развернуться негде. Если мы займём высоты, они будут как на ладони. А мы сможем стрелять сверху.

Токеах задумался, потом кивнул.

— Хорошее место. Я знаю его. Там можно спрятать много стрелков.

— Значит, будем готовить засаду. Но сначала нужно убедиться, что они точно пойдут через это ущелье.

— Мои люди проследят. Если они двинутся, мы узнаем первыми.

На том и порешили. Следующие недели прошли в лихорадочной подготовке. Обручев, несмотря на угрозу войны, продолжал строить железную дорогу — работы шли даже быстрее, чем раньше, потому что люди понимали: каждая проложенная верста приближает победу. Рогов учил ополчение стрелять залпами и держать строй. Луков укреплял батареи и проверял пушки. Токеах гонял разведчиков в горы, и те возвращались снова и снова с одними и теми же вестями: враг копится, но пока не двигается.

А я ждал. Ждал и готовился. Потому что знал: война придёт. Вопрос только — когда.

Она пришла в конце июля, когда солнце палило нещадно, а трава в долинах выгорела до желтизны. Разведчики примчались на взмыленных лошадях и сообщили: индейцы вышли. Восемьсот воинов движутся к ущелью. Через два дня будут здесь.

Я отдал приказ, и город замер в напряжённом ожидании. Женщин и детей собрали в центре, у Ратуши, где был вырыт глубокий погреб на случай обстрела. Ополченцы заняли места на стенах. Рогов вывел солдат за ворота, готовясь к полевым действиям. Токеах увёл своих индейцев в горы, к тому самому ущелью, где мы планировали дать бой.

Я остался в городе. Не потому, что боялся идти в бой, а потому что командовать нужно было отсюда, где были и связь, и резервы, и возможность принять решение в любой момент.

Первый день прошёл в тишине. Второй — тоже. На третий, когда напряжение достигло предела, с гор донёсся далёкий гул. Сначала я подумал, что это гром, но небо было чистым. Потом понял: стрельба.

Бой начался.

Мы стояли на стенах и слушали, как за холмами гремят выстрелы, как эхо разносит крики и вопли. Луков нервно крутил в пальцах табакерку, Рогов отдавал бессмысленные приказы, которые никто не выполнял. Только я стоял неподвижно, вцепившись в подзорную трубу, и смотрел на восток, хотя ничего не мог разглядеть.

Стрельба длилась часа два. Потом стихла так же внезапно, как началась. И наступила тишина. Такая густая, что слышно было, как стучит сердце.

Мы ждали. Час, другой, третий. Солнце клонилось к закату, когда на восточной дороге показались первые всадники. Индейцы Токеаха. Они ехали медленно, устало, многие были перевязаны, но в руках держали оружие.

А за ними, далеко позади, поднимался дым. Много дыма. Горело ущелье.

Токеах подъехал к воротам, спешился и, не говоря ни слова, опустился на колени. Я подбежал к нему, поднял. Лицо индейца было в крови, глаза горели безумным огнём, но он улыбался.

— Всё, — сказал он хрипло. — Нет больше воинов. Ни шошонов, ни юта. Белые тоже мертвы.

— Сколько наших?

— Тридцать семь. И ещё двадцать ранены. Но они ушли. Все ушли. Восемьсот трупов в ущелье.

Я обнял его. Крепко, по-русски, не стесняясь слёз, которые вдруг потекли по лицу.

— Спасибо, Токеах. Спасибо тебе и твоим людям.

Он похлопал меня по спине и отстранился:

— Это общая победа.

В ту ночь город не спал. Жгли костры, пели песни, пили вино и плакали от радости и горя. Тридцать семь могил выросло на кладбище за церковью. Но враг был разбит. И надолго.