Русская Америка. Новая Эпоха

Глава 2

Пять лет. Пять лет с того дня, как англо-американская армада ушла за горизонт, оставив нас доживать свой век на краю света. Пять лет, как я стоял на этой стене и смотрел вслед уходящим кораблям, не зная, вернутся ли они, и гадая, сколько ещё нам отпущено. Начинались тридцатые, грозящие стать для нашей страны серьёзными изменениями.

Утро ворвалось в комнату вместе с криками чаек и запахом свежего хлеба из пекарни на углу. Я открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в высокий потолок своего кабинета, который за эти годы превратился в нечто среднее между штабом и жилой комнатой. Впрочем, теперь у меня был отдельный дом. Настоящий. Двухэтажный особняк из красного кирпича, с балконом, выходящим на главную площадь, и черепичной крышей, которую местные умельцы научились делать из местной глины. Нам удалось отойти от идеи строительства старых домов, какие были в Сибири и Форт-Россе, а это большой шаг, с какой стороны ни посмотри.

Я поднялся, подошёл к умывальнику, плеснул в лицо холодной водой. В зеркале отражался человек, которого я сам с трудом узнавал. Четвёртый десяток уже давно вошёл в свои владения. Морщины всё больше углублялись у глаз, ещё немного — и можно будет встречать седину на висках. Но взгляд оставался прежним: цепким, холодным и оценивающим. Я приобрёл его ещё в прошлой жизни, до того как меня сбила грохочущая тарантайка, и не смог избавиться сейчас.

Накинув одежду, вышел на балкон. Город лежал передо мной как на ладони. Пять лет назад она больше напоминала разросшуюся деревню, кое-как окружённую частоколом, кузница, домна, тотальные опасения за будущее, за каждый новый день.

Сегодня же это был самый настоящий город. Широкие мощёные улицы расходились лучами от центральной площади, где высилось здание Ратуши — трёхэтажный особняк в стиле русского классицизма, с колоннами и шпилем, на котором развевалось сразу несколько флагов. Наряду с привычным российским триколором трепетался знакомый флаг Русско-Американской компании и наш, колониальный. Хотя от каждого народа поступало желание создать всё новые флаги, каждой общине, но я отказывал по всем предложениям.

Дома вдоль улиц были уже не бревенчатые, а кирпичные: двух- и трёхэтажные, с черепичными крышами, ставнями, палисадниками. Кое-где виднелись вывески на русском, но с вкраплениями испанского, английского и даже китайских иероглифов: «Торговый дом братьев Соколовых», «Аптека Маркова и сыновья», «Кузница Гаврилы — лучшие топоры во всей Калифорнии», «Чай и шёлк — Ван Линь и компания».

В центре, чуть в стороне от Ратуши, сиял золотыми куполами православный собор. Отец Пётр настоял, чтобы строили на совесть, и теперь его колокольный звон собирал прихожан по воскресеньям со всего города. Рядом, на соседней улице, виднелся минарет для татар и башкир, которых среди переселенцев было значительно. Император сдержал слово: люди шли. Крестьяне, мастеровые, отставные солдаты — все, кому не нашлось места в родных губерниях, ехали за океан в поисках лучшей доли.

— Красиво, — раздался голос за спиной.

Я обернулся. Луков стоял в дверях, ведущих на балкон, с неизменной трубкой в зубах. Штабс-капитан постарел, поседел, осунулся, но глаза горели всё тем же молодым огнём. Форма на нём была уже не та, потрёпанная, а новая, с иголочки, сшитая по образцу регулярных частей, но с нашими нашивками.

— Заходи, Андрей Андреич. — Я махнул рукой, приглашая его встать рядом.

Он вышел на балкон, опёрся на перила, долго смотрел на город, потом перевёл взгляд на бухту.

— Десять тысяч, — сказал он задумчиво. — Десять тысяч человек. Когда мы начинали, у нас было в сотню раз меньше и мы молились, чтобы следующее утро наступило как можно раньше.

— А теперь у нас свой город, своя армия, свой флот, — закончил я. — И свои проблемы.

— Проблемы всегда были, — усмехнулся Луков. — Просто раньше они решались пулей, а теперь… — Он махнул рукой в сторону города. — Теперь вон бумаги пишем.

Я усмехнулся в ответ. Луков не любил бумажную работу, но терпел, понимая, что без неё никак.

— Ладно, — сказал я, отворачиваясь от перил. — Пойдём пройдёмся. Посмотрим, чем живёт наш «Город на холме».

Мы спустились вниз, вышли на улицу. Утро было ранним, но город уже проснулся. Лавки открывались, из пекарен тянуло свежим хлебом, где-то звенел колокольчик — разносчик воды предлагал свой товар.

Первым делом я направился к рынку. Он занимал целый квартал рядом с портом — шумный, пёстрый, многоязычный. Здесь торговали всем, что можно было продать и купить.

Русские купцы в добротных сюртуках раскладывали железные изделия. Рядом мексиканцы в широкополых шляпах предлагали кожи, вяленое мясо, бобы. Индейцы из племён, признавших нашу власть, приносили шкуры, рыбу, целебные травы. А в дальнем углу, под навесом, обосновались китайцы. Ван Линь, почтенный старик с длинной седой бородой, раскладывал на прилавке шёлк, фарфор, чай в резных шкатулках.

— Павел Олегович! — окликнул меня знакомый голос.

Я обернулся. Ко мне спешил молодой парень в форме городской стражи — недавний переселенец, сын плотника, уже успевший стать помощником Лукова за отвагу и стойкость.

— Там это… — запыхавшись, начал он. — В порту проблема. Китайцы и мексиканцы… Не поделили что-то. Чуть до драки не дошло.

Луков крякнул, но я жестом остановил его:

— Идём.

Порт встретил нас запахом смолы, рыбы и солёной воды. Причалов стало больше — теперь их было пять, и у каждого теснились суда. Русские шхуны, американские бриги, мексиканские парусники, даже один китайский джонк, рискнувший пересечь океан. Грузчики сновали по сходням, таская тюки, бочки, ящики.

В центре свары, у склада, принадлежавшего Ван Линю, стояли две группы людей. С одной стороны — китайцы в синих куртках, с другой — мексиканские грузчики в пёстрых пончо. Кричали, размахивали руками, но до драки пока не дошло — вмешались двое стражников, встав между ними.

— Что случилось? — спросил я, подходя.

Китайцы заговорили все сразу, но Ван Линь, вышедший из-за их спин, поднял руку, и они замолчали.

— Господин Правитель, — старик поклонился с достоинством, достойным мандарина. — Мои люди грузили товар на наш корабль. Эти… — он кивнул на мексиканцев, — утверждают, что мы заняли их место. Но место это арендовано мной на год вперёд по договору с портовой администрацией.

Мексиканцы зашумели, но из их толпы вышел коренастый мужчина с обветренным лицом, видимо старший.

— Сеньор Рыбин, — сказал он по-испански. — Мы не спорим с договором. Но наши люди работают здесь уже много лет. А эти… — он кивнул на азиатов, — пришли вчера и требуют, чтобы мы освободили причал. У нас контракт с капитаном из Акапулько; если мы не загрузим его судно сегодня, он уйдёт без нас.

Я посмотрел на Ван Линя. Тот стоял невозмутимо, но в глазах его читалась твёрдая решимость не уступать.

— Ван Линь, — сказал я. — У вас есть договор?

— Есть. — Старик достал из-за пазухи свёрнутый в трубку лист, протянул мне.

Я пробежал глазами. Всё верно: причал номер три арендован компанией «Ван Линь и сыновья» на год с правом первоочередного использования.

— А у вас? — Я повернулся к мексиканцу.

Тот помялся:

— У нас… устная договорённость. Мы всегда тут грузились.

Я вздохнул. Ситуация была дурацкая, но типичная для нашего Вавилона.

— Значит, так, — сказал я твёрдо. — По закону прав Ван Линь. Причал его. Но чтобы не создавать проблем, я предлагаю следующее: сегодня ваши грузчики помогают китайцам разгрузить их товар, а завтра Ван Линь уступает вам причал на полдня. За счёт города мы оплатим вашим людям двойную ставку за сегодняшнюю работу. Идёт?

Мексиканец задумался, потом кивнул:

— Идёт, сеньор Правитель.

Ван Линь тоже кивнул, спрятал договор обратно:

— Благодарю, господин Рыбин. Мудрое решение.

Я махнул рукой:

— Работайте. И чтоб без драк.

Мы с Луковым отошли в сторону.

— И так каждый день, — проворчал штабс-капитан. — То русские на мексиканцев, то индейцы на китайцев, то казаки на всех сразу. Того гляди передерутся.

— Не передерутся, — ответил я. — Пока у нас есть общее дело — не передерутся. А если начнут — закон есть, по нему судить будем.

Из порта мы направились в промышленную зону. Она располагалась в восточной части города, у реки, где Обручев пять лет назад построил первую плотину.

С тех пор гидротехнические сооружения разрослись. Теперь здесь было три водяных колеса, каждое размером с дом. Они крутились без остановки, приводя в движение лесопилки, мельницы, механические молоты в кузницах. Гаврила, старый кузнец, встретил нас у входа в новый цех. Он почти не изменился — всё так же перепачкан сажей, всё так же хмур, но в глазах — гордость.

— Павел Олегович, заходите, посмотрите, — сказал он, открывая тяжёлую дверь.

Внутри было жарко, шумно, пахло металлом и потом. Работа кипела. У одного горна двое подмастерьев ковали заготовки для топоров, у другого — точили лемеха, у третьего — отливали чугунные детали.

Но главное было в дальнем конце цеха. Там, на специальном станке, двое инженеров в фартуках колдовали над длинными железными полосами.

— Рельсы, — Гаврила кивнул в их сторону. — Первая партия. По чертежам из Горного департамента.

Я подошёл ближе. Рельсы были ещё сырые, необработанные, но уже узнаваемые — тяжёлые, прочные, с аккуратными отверстиями для креплений.

— Сколько? — спросил я.

— Пока пятьдесят пудов наваяли, — ответил Гаврила. — Если так пойдёт, через месяц будет верста пути.

— Мало, — покачал головой Луков. — До приисков тридцать вёрст.

— Будет больше, — пообещал Гаврила. — Как только механическую пилу запустим для шпал — пойдёт быстрее.

Я кивнул. Железная дорога была моей давней мечтой. Если удастся проложить путь от города до золотых приисков в предгорьях, мы получим не просто удобство — мы получим скорость. Руда, лес, золото — всё пойдёт в город в два раза быстрее.

Из кузницы мы вышли на улицу. Солнце уже поднялось высоко, день обещал быть жарким. Вдалеке, у порта, кричали чайки, пахло морем и рыбой.

— В Ратушу? — спросил Луков.

— В Ратушу, — кивнул я.

Здание Ратуши было гордостью города. Трёхэтажное, из красного кирпича, с колоннами и широкими окнами, оно стояло в центре главной площади. Над входом — герб: медведь с топором и индеец с луком, держащие щит с Андреевским крестом. Символ единства.

Внутри было прохладно и торжественно. Мраморные лестницы, дубовые двери, портреты императора и мои — по настоянию Совета, хотя я отбивался как мог.

В зале заседаний уже собрались все. Луков занял своё место справа от меня, Обручев — слева. Марков, как всегда, сидел чуть поодаль, перебирая какие-то бумаги. Отец Пётр, в рясе и с крестом на груди, молчал, поглаживая бороду. Токеах, одетый теперь в европейский костюм, но с неизменным томагавком за поясом, стоял у окна, глядя на площадь.

К ним добавились новые лица. Ван Линь — глава китайской общины, сухой старик с длинной седой бородой и цепкими глазами. Дон Мигель — представитель мексиканцев, бывший помощник Виссенто, присланный в Гавань для развития торговли. И молодой инженер-путеец Петров, присланный из Петербурга для строительства железной дороги.

— Начнём, — сказал я, садясь во главе стола. — Обручев, докладывай.

Инженер развернул карту, ткнул пальцем в точку у восточных предгорий:

— Золото. За пять лет мы намыли и добыли четыреста пудов. Специалисты из Горного департамента подтвердили: жила мощная, уходит глубоко. Если бить шахтой, объёмы вырастут в десять раз.

— Сколько нужно времени?

— Год, — ответил Обручев. — Если дать людей и материалы. Но есть проблема.

— Какая?

— Вода в шахтах. Насосы ручные не справляются. Нужна паровая машина.

Я посмотрел на Петрова. Молодой инженер подался вперёд:

— Я работаю над чертежами, господин Правитель. Ещё полгода — и запустим пробный образец.

— Полгода — это много, — сказал я. — Ускорьтесь.

Петров кивнул, но в глазах его читалось сомнение.

— Дальше, — продолжил Обручев. — Лесопилка даёт четыреста досок в день. Кузница — сто пятьдесят топоров, двести ножей, тридцать лемехов. Кирпичный завод — тысячу штук в сутки. Этого хватает на текущие нужды, но для железной дороги нужно больше. Там явно понадобятся дополнительные припасы, которых у нас не так уж и много.

— Что нужно?

— Люди. Ещё сто плотников, пятьдесят кузнецов, тридцать каменщиков. И инженеры-путейцы. Те, что есть, не справляются.

— Люди будут, — сказал я. — В следующем рейсе из Одессы идут триста семей. Но это через три месяца. Пока работайте с тем, что есть.

Обручев кивнул и сел. Луков поднялся:

— Армия. Две роты регулярной пехоты, сто пятьдесят казаков, триста ополченцев, двести индейцев Токеаха. Всего — около семисот штыков. Плюс береговые батареи — двенадцать пушек.

— Достаточно для обороны?

— От набега — да. От регулярной армии — нет. Если англичане приведут флот, как в прошлый раз, нам не выстоять.

— Англичане сейчас заняты Европой, — заметил Рогов, сидевший в углу. — Но через год-два могут вернуться.

— Значит, надо готовиться, — сказал я. — Укреплять батареи, учить ополчение, копить порох. И договариваться с соседями.

Токеах, до сих пор молчавший, повернулся ко мне:

— Соседи? Шошоны за хребтом тихо сидят. Боятся после того, как Финн их вождя убил. Но американцы к ним ходят. Ружья везут.

— Знаю, — кивнул я. — Финн докладывал. Будем следить.

Ван Линь поднял руку:

— Господин Правитель, позволите слово?

— Говорите.

— Мои люди работают хорошо. Торговля идёт. Но есть проблема. Русские рабочие в порту недовольны, что китайцы берут меньше денег. Говорят, мы сбиваем цену. Драки уже были.

Я посмотрел на Лукова. Тот развёл руками:

— Было дело. Вчера в порту чуть не подрались. Разняли.

— Решение, — сказал я твёрдо. — Устанавливаем единую ставку для всех грузчиков. Русские, китайцы, мексиканцы — все получают одинаково. Если кто-то работает больше — получает больше. Никакой дискриминации.

Ван Линь поклонился:

— Мудрое решение, господин Рыбин.

Дон Мигель, до сих пор молчавший, подал голос:

— Сеньор Правитель, у меня тоже вопрос. Наши люди жалуются, что казаки их притесняют. Особенно в южных кварталах, где живут мексиканцы.

Луков нахмурился:

— Казаки? Кто именно?

— Не знаю. Но жалобы есть.

— Разберёмся, — пообещал я. — Если казаки виноваты — накажем. Если мексиканцы врут — тоже ответят. Закон один для всех.

Совет затянулся до обеда. Обсуждали поставки зерна, цены на пушнину, строительство нового склада в порту, конфликты на национальной почве, слухи из Мексики и вести из Петербурга.

Когда все разошлись, я остался один. Подошёл к окну, глядя на площадь. Там, внизу, кипела жизнь. Торговцы раскладывали товары, дети бегали наперегонки, женщины несли корзины с рынка. Индеец в европейском платье торговался с русским купцом. Мексиканец в сомбреро пил воду из фонтана. Китаец в синей куртке вёз тележку с тюками.

Вавилон. Настоящий Вавилон. Десять тысяч человек, говорящих на десятке языков, молящихся разным богам, но живущих вместе под одним флагом.

— О чём задумался, Павел Олегович? — Луков вошёл бесшумно, встал рядом.

— Да так, о своём, о вечном.

Только вечером я вернулся в свой дом. Ужинал один, перебирая бумаги, накопившиеся за день. Жалобы, прошения, отчёты, письма. Ворох бумаг, за которыми стояли живые люди с их проблемами и надеждами. Их было много, но с каждым новым приходом кораблей численность поселенцев продолжала расти ударными темпами, да и дети первых поселенцев постепенно росли; многие дошли до состояния подростков, а вскоре, может, начнут приносить пользу колонии.