Русская Америка. Новая Эпоха

Глава 11

Я стоял на площади перед Ратушей и смотрел, как рабочие заканчивают последние приготовления. Двухэтажное здание из красного кирпича, построенное специально для нового учебного заведения, было украшено флагами и цветами. Над входом красовалась вывеска, выполненная искусным каллиграфом: «Русско-Американский коллегиум».

Стройка велась с рекордной скоростью. Много людей было готово работать на стройке, и я этому не препятствовал. Людям нужен был опыт строительства, и добывался он потом. Как бы меня это ни удивляло, но помогли нам в этом деле мормоны. Среди них нашлось достаточно умелых каменщиков и строителей, которые были готовы поделиться своими умениями.

Отец Пётр суетился рядом с крыльцом, отдавая последние распоряжения. Дон Мигель раскладывал на стульях программки церемонии. Даже Токеах, обычно избегавший официальных мероприятий, стоял в стороне в своём лучшем европейском костюме. Ради этого случая он даже решился оставить в собственном жилище томагавк и пистоль, хотя этот набор всегда являлся неотделимой частью его образа.

Впрочем, здесь было достаточно охраны. Почти десяток солдат окружили ратушу полукольцом, скучающими взглядами просеивая толпу. Я приказал бойцам отомкнуть штыки, чтобы лишний раз не напрягать толпу. После последних реформ люди приобрели шаткое спокойствие. Конечно, национальные конфликты всё равно нет-нет да и продолжались, пусть их количество сильно сумело сократиться.

Ровно в десять утра площадь заполнилась народом. Пришли почти все, кто в этот момент был свободен от работы или был готов немного отложить её. Приехала даже небольшая делегация от мормонов. В городе они появлялись раз в неделю, проводя закупки необходимых для их общины товаров. Люди собрались плотной толпой, переговариваясь, показывая пальцами на новое здание и обсуждая, сколько же внутри будет обучаться людей. Уже была школа, дети уже учились, но это было всего несколько классов. Сейчас не было возможности обучать детей на полный курс в одиннадцать лет, но дальше продолжать обучение возможности не было.

Я поднялся на крыльцо, где уже стояли Луков, Рогов, Обручев, Марков, отец Пётр, Токеах, Ван Линь и дон Мигель. Чуть поодаль, у дверей, выстроились первые студенты — восемь человек, отобранных из лучших учеников школы. Среди них были сын Ван Линя, худощавый юноша в традиционном китайском платье, индейский парень по имени Соколиный Глаз, крещёный и получивший имя Михаил, два русских парня из семей первых переселенцев и дочь мексиканского аристократа донья Изабелла, чёрные волосы которой были стянуты в строгий пучок.

Когда шум толпы немного стих, я шагнул вперёд и поднял руку.

— Жители Русской Гавани! — начал я, стараясь, чтобы голос звучал громко и отчётливо. — Сегодня у нас особый день. Мы открываем первое высшее учебное заведение на всём западном побережье Америки к северу от Мексики.

Толпа в ответ загудела, зааплодировала, разрывая тишину оглушительными хлопками. Я подождал, пока шум стихнет.

— Многие из вас знают, чего нам стоило построить этот город. Сколько раз мы стояли на краю гибели, сколько раз теряли друзей и близких. Но мы выжили. Мы построили дома, заводы, дороги. Мы нашли золото и научились его добывать. Но всё это — только начало. — Я обвёл взглядом людей, задержался на лицах студентов. — Золото всегда можно добыть и потратить. Железо можно выплавить и продать. Лес можно срубить и пустить на доски. Но есть нечто более ценное, чем всё это. Знания. Умения. Навыки. Человек, который умеет читать и считать, стоит дороже любого самородка. Человек, который знает, как построить машину или проложить дорогу, стоит дороже целой шахты. И сегодня мы начинаем готовить таких людей здесь, в Русской Гавани.

Я посмотрел на студентов. Они стояли, выпрямившись, стараясь не выдать волнения. Донья Изабелла сжимала в руках маленький крестик, сын Ван Линя нервно теребил край одежды, Соколиный Глаз смотрел прямо перед собой, не мигая.

— В этом коллегиуме будут учить не просто грамоте и счёту, — продолжил я. — Здесь будут учить инженерному делу, геологии, географии, строительству, мореходству. Всему тому, что нужно нашей колонии, чтобы расти и крепнуть. Наши профессора приехали из Москвы и Петербурга, они лучшие в своих областях. Но учиться придётся вам. И помните: знания не даются легко. Их добывают потом и кровью, как золото в шахтах. — Я сделал паузу, давая словам улечься. — А теперь хочу представить вам тех, кто первым пройдёт этот путь. Это первые наши студенты, которые войдут в историю.

Я представил всех поимённо, после чего щёлкнул пальцами. Появился один из наших писарей, который обычно занимался подсчётом взимаемых с освоившегося населения налогов. В руках он держал бронзовую табличку, настолько отполированную, что, смотря в неё, можно было спокойно бриться. На ней были гравировкой нанесены имена преподавателей и студентов первой волны. Я поднял её над головой, показывая жителям города, встретившим такое украшение очередным взрывом хлопков, криков и одобрительного свиста.

Тут же подоспели работники. Приняв от меня табличку, они быстро прибили её к стене.

Когда я закончил, толпа снова зааплодировала. Но не все хлопали. Я заметил, как несколько пожилых русских купцов переглянулись и нахмурились, глядя на донью Изабеллу. Женщина среди студентов — такого они не ожидали. Их реакция была вполне мне понятна, ведь сейчас в родной России женщины ещё не имели права получать высшее образование, ограничиваясь средним, которое давали им специальные женские гимназии. Впрочем, законы Русской Гавани много где не соответствовали правовой системе метрополии.

Отец Пётр шагнул вперёд и произнёс короткую молитву, благословляя новое учебное заведение и его учащихся. Потом мы перерезали ленту, и студенты вошли в здание.

Внутри коллегиум оказался даже лучше, чем я ожидал. Просторные аудитории с высокими окнами, деревянные парты, доски из тёмного сланца. В библиотеке — стопки книг, привезённых из России и купленных у заезжих купцов. В лаборатории — странные приборы, назначение которых я понимал лишь отчасти. Всё это было сделано на совесть, с расчётом на долгие годы.

Профессора — трое немолодых мужчин, приехавших из Москвы, и двое помоложе, из Петербурга — стояли в холле, ожидая студентов. Старший, профессор богословия отец Николай, с окладистой бородой и строгим взглядом, окинул учеников оценивающим взором. Рядом с ним переминался профессор естественных наук Иван Петрович, сухой, лысеющий человек с вечно взъерошенными остатками волос и руками, перепачканными чернилами, которые будто стали частью его тела.

— Прошу вас, господа студенты, — сказал отец Николай, — следуйте за мной. Первая лекция состоится в аудитории номер один.

Студенты потянулись за ним. Я остался в холле, наблюдая, как они поднимаются по лестнице. Донья Изабелла шла последней, и я заметил, как один из профессоров — молодой, с холёным лицом и бакенбардами — проводил её долгим взглядом.

— Павел Олегович, — ко мне подошёл Ван Линь. — Позволите слово?

— Говорите, Ван Линь.

Китаец помолчал, поглаживая длинную седую бороду.

— Мой сын… он первый из нашей семьи, кто будет учиться у вас. Это большая честь. Но я боюсь. Не за него — за то, как его примут.

— В коллегиуме все равны, Ван Линь. Закон один для всех.

— Закон — да. Но люди… — он покачал головой. — Люди не всегда следуют закону.

Я понимал его опасения. Сын китайского купца, индеец, девушка-мексиканка — они будут выделяться среди остальных. И не всем это понравится.

— Я прослежу, — сказал я. — Обещаю. Если в нашей земле до сих пор не избили ни одного еврея, то уж вашего сына точно никто не обидит.

Первая неделя занятий прошла внешне спокойно. Студенты сидели на лекциях, записывали, сдавали первые задания. Профессора читали свои курсы — кто с увлечением, кто по обязанности. Но я видел, что напряжение растёт.

Проблемы начались на второй неделе. Я сидел в своём кабинете, когда в дверь постучал Луков.

— Павел Олегович, там это… в коллегиуме. Профессора ругаются.

Я поднялся и направился к учебному заведению. В холле второго этажа, у дверей аудитории, стояла группа людей. Профессор естественных наук Иван Петрович размахивал руками и что-то горячо доказывал отцу Николаю. Рядом топтались остальные преподаватели, студенты жались к стенам.

— Что случилось? — спросил я, подходя.

Иван Петрович повернулся ко мне. Лицо его было красным от возбуждения.

— Господин Правитель! Этот… этот господин, — он ткнул пальцем в отца Николая, — требует, чтобы я сократил курс геологии и добавил часы на богословие! Говорит, что студентам важнее знать о грехопадении, чем о строении земных пластов!

Отец Николай, напротив, сохранял ледяное спокойствие.

— Я не требую, Иван Петрович. Я настаиваю на соблюдении учебного плана, утверждённого в Петербурге. Там чётко прописано соотношение часов. А вы, судя по всему, решили его игнорировать.

— В Петербурге не знают, что нужно здесь! — вспылил Иван Петрович. — У нас золото, руда, уголь! Студентам нужно уметь искать месторождения, а не цитировать псалмы!

— Богохульствуете? — отец Николай поднял бровь.

— Я говорю о деле!

Я поднял руку, останавливая их.

— Тишина. Разберёмся.

Мы прошли в кабинет директора — небольшую комнату на втором этаже, где обычно заседал совет преподавателей. Я сел во главе стола, профессора расселись вокруг. Студентов отпустили.

— Излагайте, — сказал я. — По порядку.

Иван Петрович выложил на стол свою программу. Она действительно была перенасыщена естественными науками — геология, минералогия, география, основы инженерии. Богословию отводилось всего два часа в неделю.

— Это необходимо, — горячился он. — Наши студенты должны знать, где искать руду, как строить дороги, как управлять машинами. Без этого колония не выживет.

Отец Николай развернул программу, утверждённую в Москве. Там всё было иначе — упор на словесность, историю, Закон Божий. Естественные науки занимали почётное, но не главное место.

— Мы не в Москве, — возразил Иван Петрович. — Здесь другие условия.

— Закон един для всех, — парировал отец Николай.

— Молчать! — я хлопнул ладонью по столу, останавливая пререкания между двумя профессорами. Оба посмотрели на меня с удивлением, но всё же последовали приказу и рты сомкнули.

Спор точно был не совсем о программах. Он был о том, какой мы хотим видеть колонию. Отец Николай, будучи сугубо религиозным человеком, тянул нас обратно, превращая в застывший слепок метрополии. Я же не был готов останавливать идущие реформы и фонтанирующие изменения. В этом желании присутствовал и откровенный личный интерес. Я не отрицал желания стать первым, о регионе которого будут говорить как об «экономическом чуде». Для моих условий я развивался относительно быстро. Будь путь до метрополии чуть короче, то можно было бы набрать и большие темпы. Но не зря же неизвестный ещё в этом времени Бисмарк сказал: «Русские долго запрягают, но быстро едут».

Но раздражать чиновников — тоже не дело. Лишний раз из Петербурга могут легко прислать совершенно новую проверку, которая ещё больше станет трепать нам нервы. Выходит, что необходимо выбрать вариант, который сможет устроить сразу все стороны. Или же, с малейшими потерями.

— Хорошо, — сказал я, когда перестал рассуждать. — Вот моё решение. Учебный план будет пересмотрен. Естественные науки получат больше часов, богословие — столько, сколько положено по уставу. Но с одним условием.

Оба профессора уставились на меня.

— Всё, что изучается здесь, должно быть полезно для колонии. География — с упором на наш регион. Геология — с практикой на приисках. Инженерия — с экскурсиями на стройки. Если через год я увижу, что студенты не умеют применять знания на деле, программу переделают снова.

Иван Петрович просиял. Отец Николай нахмурился.

— А богословие? — спросил он.

— Богословие останется. Но без фанатизма. Наши студенты должны знать основы веры, но не обязаны становиться священниками. Или вам напомнить, какой перечень верований имеется у нас в колонии? И я не только про тех, кто обучается в первой волне, но и про тех, кто будут дальше.

Отец Николай хотел возразить, но я поднял руку.

— Это не обсуждается. Вы здесь для того, чтобы учить, а не для того, чтобы строить из себя мучеников. Если вам не нравятся мои условия — можете вернуться в Петербург следующим же рейсом.

Он замолчал, сжав губы. Я видел, как в нём борются гордость и желание остаться. Гордость проиграла.

— Я останусь, — процедил он сквозь зубы. — Но я напишу в столицу. Там решат, правильно ли вы поступаете.

— Пишите, — разрешил я. — Император сам решает, что правильно, а что нет. А он на моей стороне. Вы же прекрасно осведомлены о том, что Русская Гавань имеет право назначать собственные законы. Об этом осведомлены чиновники как Петербурга, так и Москвы. Вы можете строчить отчёты хоть целый день — перья и чернила я вам предоставлю. Но учтите, что неподчинения в своих землях не потерплю.

Отец Николай вышел, хлопнув дверью. Иван Петрович остался, всё ещё взволнованный, но довольный.

— Спасибо, господин Правитель, — сказал он. — Вы не представляете, как это важно.

— Представляю, — ответил я. — Работайте.

После этого случая прошло ещё две недели. Конфликт с профессурой вроде бы утих, но я чувствовал, что это затишье перед бурей. Отец Николай ходил мрачный, на лекциях говорил сквозь зубы, студентов оценивал строже обычного.

Донья Изабелла оказалась способной ученицей. Она схватывала материал на лету, на экзаменах отвечала лучше всех, даже по геологии, которую, казалось бы, девушке знать не полагалось. Но это вызывало не только восхищение, но и раздражение.

Однажды после лекции ко мне подошёл Ван Линь. Лицо его было озабоченным.

— Господин Правитель, у нас проблема. Мой сын говорит, что в коллегиуме неспокойно. Некоторые студенты, русские, недовольны, что девушка учится с ними. Говорят, что женщинам место дома, а не за партой.

— Я разберусь.

На следующий день я пришёл в коллегиум и попросил разрешения присутствовать на лекции отца Николая. Тот удивился, но не отказал.

Аудитория была полна. Студенты сидели за партами, раскрыв тетради. Донья Изабелла занимала место в первом ряду, рядом с парнями. Отец Николай стоял у доски, вещая о грехопадении и первородном грехе.

Я слушал вполуха, наблюдая за студентами. Двое русских парней на задней парте переглядывались и хихикали, поглядывая на донью Изабеллу. Та делала вид, что не замечает, но я видел, как напряглись её плечи.

Лекция закончилась, студенты вышли в коридор. Я задержался, подошёл к отцу Николаю.

— Хорошая лекция, — сказал я. — Но у меня вопрос.

Он поднял бровь.

— Слушаю.

— Вы учите студентов смирению и любви к ближнему. Это правильно. Но почему тогда некоторые из них позволяют себе насмешки над теми, кто не похож на них?

Отец Николай побледнел.

— Я не поощряю насмешек.

— Вы их не пресекаете. А это одно и то же.

— Донья Изабелла… её присутствие здесь противоречит традициям, — сказал он. — В России женщины не учатся в университетах.

— Это не Россия. Это Русская Гавань. И здесь другие законы. Если вам они не нравятся — вы знаете, где стоит ваш чемодан.

Он сжал губы, но промолчал. Я вышел в коридор и направился к студентам.

Они стояли группой у окна, обсуждая что-то своё. Донья Изабелла держалась особняком, листая тетрадь. Я подошёл к ней.

— Как учёба, донья Изабелла? — обратился я к ней на испанском.

Девушка подняла голову, и в её глазах мелькнула благодарность.

— Хорошо, господин Правитель. Спасибо.

— Если будут проблемы — обращайтесь ко мне лично. Обещаю, что разберусь.

Она кивнула, и я отошёл. Но краем глаза заметил, как те двое русских парней переглянулись и зашептались. Я же решил направить их отцам особенное предупреждение, прекрасно понимая, что такое поведение необходимо пресекать. Они были достаточно образованы, сообразительны, умны, и если возьмутся за голову, то принесут много хорошего не только нашей колонии, но и их собственным родам.

Пришлось созвать отцов этих двух молодцев, моментально прибывших в Ратушу по первому моему зову. Все боялись не исполнить моего приказа, получив полную отмену всех торговых возможностей, а этого никому не хотелось. Разговор продлился не больше получаса. Купцы божились, что сыновья больше не станут нарушать предписанного им поведения. Мне же пришлось пригрозить всеми божьими карами в надежде, что больше проблем не будет. Благо, расстались полюбовно.