Русская Америка. Новая Эпоха

Глава 14

Возвращение в Русскую Гавань оказалось тяжелее самого похода. Первые дни после пира я почти не выходил из дома — сказывались раны, усталость, то напряжение, что копилось неделями и теперь отпускало медленно, со скрипом, оставляя после себя опустошение. Елена ухаживала за мной, молчаливая и заботливая, и в этой тишине было что-то правильное, исцеляющее.

Город залечивал раны. Тридцать семь могил на кладбище за церковью — тридцать семь семей, потерявших кормильцев. Марков разносил лекарства раненым, Луков с утра до ночи пропадал в казармах, перестраивая поредевшие отряды, Токеах увёл своих воинов в индейский квартал, и оттуда доносился погребальный плач, длившийся три дня. Даже китайцы, обычно державшиеся особняком, приносили еду семьям погибших.

Я сидел на балконе своего дома, закутавшись в плед, и смотрел на город. Обычная жизнь текла своим чередом — стучали топоры на верфи, дымили трубы мастерских, дети бегали в школу. Виссенто поселили в небольшом доме неподалёку от Ратуши, и он уже начал приходить в себя, отъедаться, отсыпаться, но в глазах его всё ещё стояла та пустота, что бывает у людей, потерявших всё.

— Павел Олегович, — Елена вышла на балкон, неся поднос с чаем и свежими лепёшками. — Вам нужно есть. Марков сказал, что силы вернутся только с хорошей пищей.

Я взял чашку, отхлебнул горячий, слишком сладкий чай. Елена сама заваривала его каждое утро, зная мою привычку к крепкому напитку. Она садилась рядом, и мы молчали, глядя на море, на корабли в гавани, на чаек, кружащих над водой.

— Я думала о вас, — сказала она однажды. — Каждый день. Каждую ночь. Когда приходили вести о боях, когда принесли список убитых, я боялась открыть его.

— Я обещал вернуться.

— Обещания мало, — она покачала головой. — Вы могли погибнуть. И что тогда? Что стало бы с городом? С людьми?

— Город выжил бы. Луков, Рогов, Обручев — они справились бы.

— Не справились бы, — твёрдо сказала она. — Без вас это был бы другой город. Мёртвый. Не потому что вы лучше всех управляете, а потому что вы — его душа. Вы верите в него. Вы строите его не для себя, а для всех.

Я посмотрел на неё. В её глазах не было лести — только правда, которую она видела по-своему, женским чутьём, не замутнённым политикой и войной.

— Вы странная женщина, Елена Ивановна, — сказал я. — Умная, смелая, красивая. И при этом — учительница в школе на краю света.

— А вы странный мужчина, Павел Олегович, — улыбнулась она. — Правитель, воин, строитель. И при этом — одинокий.

Она встала и ушла, оставив меня додумывать эту фразу. Одинокий. Да, наверное, так и было. Все эти годы я строил, воевал, руководил, но внутри оставался один. Чужой в этом времени, чужой среди людей, которые считали меня своим.

Вечером того же дня я зашёл к Виссенто. Мексиканец сидел в маленьком саду перед своим домом, грелся на заходящем солнце и курил сигару. Увидев меня, он попытался встать, но я жестом остановил его.

— Сиди, отдыхай. Наговоримся ещё.

Он кивнул, и я сел рядом на скамью. Несколько минут мы молчали, глядя, как солнце садится в океан, окрашивая небо в багровые тона.

— Ты спас мне жизнь, Павел, — сказал он наконец. — Не только мне — всем нам. Моим людям, их семьям, всем, кто остался в Лос-Анджелесе. Я твой должник навечно.

— Ты не должник. Ты друг. А друзьям не отдают долги — им помогают.

Он усмехнулся, выпустил клуб дыма.

— Друг… У меня никогда не было друзей. Только союзники, враги и подчинённые. А ты — друг. Странно, правда? Русский и мексиканец, разделённые океаном, верой, языком, а стали ближе, чем братья.

— Война и общее дело сближают быстрее, чем годы мирной жизни, — ответил я. — Что будешь делать дальше?

Виссенто задумался, поглаживая бороду, которая уже начинала отрастать после того, как он сбрил её в знак траура по погибшим.

— Не знаю. Возвращаться в Калифорнию нельзя — меня там повесят. В Мексике — тоже. Остаётся здесь. Если примешь.

— Приму. Ты нужен нам. Калифорнийцы, что живут в городе, доверяют тебе. Ты можешь стать их голосом в Совете.

— Голосом изгнанника, — горько усмехнулся он.

— Голосом человека, который знает, что такое потерять родину, но не потерять честь. Это дорогого стоит.

Мы помолчали ещё. Солнце почти скрылось за горизонтом, и в городе зажглись первые огни.

— Знаешь, — сказал вдруг Виссенто, — я ведь думал, что умру в том городе. Когда они пошли на последний штурм, когда стены рухнули, я стоял на площади и ждал пули. Думал: вот сейчас, сейчас всё кончится. И мне даже стало легко. Потому что не надо больше бояться, не надо надеяться, не надо выбирать.

— А потом?

— А потом ты пришёл и сказал, что есть ещё один способ. И я снова начал надеяться. Это тяжелее всего — надеяться, когда надежды нет.

Я взял его за плечо.

— Надежда всегда есть, Виссенто. Пока мы живы — есть.

Он кивнул, и мы попрощались.

Дни шли, и постепенно жизнь входила в обычную колею. Раненые выздоравливали, могилы зарастали травой, люди возвращались к работе. Обручев гнал стройку железной дороги — рельсы уже подобрались к предгорьям, и каждый день десятки рабочих укладывали новые звенья. Братья Петровы колдовали над чертежами паровоза, и Гаврила отливал для них пробные детали.

Я всё чаще ловил себя на мысли, что думаю о Елене. Не о делах, не о городе, не о войне — о ней. О том, как она поправляет выбившуюся прядь, как хмурится над детскими тетрадями, как улыбается, когда кто-то из учеников вдруг схватывает трудную тему. Мысли эти приходили некстати, отвлекали, но я перестал с ними бороться.

В одно из воскресений, когда город затихал после церковной службы, я отправился к школе. Елена сидела на крыльце с книгой в руках — редкая минута отдыха, которую она позволяла себе нечасто.

— Елена Ивановна, — окликнул я, подходя.

Она подняла голову, и на лице её мелькнуло удивление, сменившееся лёгкой улыбкой.

— Господин Правитель? Вы ко мне?

— Хочу предложить вам прогулку, — сказал я прямо. — За город, к холмам. Погода стоит хорошая, грех сидеть в четырёх стенах.

Она посмотрела на книгу, потом на небо, потом снова на меня.

— А кто же будет смотреть за детьми?

— Воскресенье, — напомнил я. — Дети с родителями. А вы — сами себе хозяйка.

Она помедлила, но потом закрыла книгу и поднялась.

— Хорошо. Только переоденусь. Ждать придётся.

— Подожду.

Через полчаса мы вышли из города. Елена была в простом тёмном платье, поверх которого накинула лёгкий плащ, — явно не предназначенном для верховой езды. У ворот уже ждали две оседланные лошади — мой жеребец и смирная кобыла, которую я выбрал специально для неё.

— Вы умеете ездить верхом? — спросил я, наблюдая, как она рассматривает лошадей с некоторой опаской.

— В экипаже — да, — призналась она. — А верхом… никогда не пробовала. В городе, где я выросла, девушкам это не полагалось.

— Значит, сегодня научитесь.

Я подвёл её к кобыле, показал, как правильно браться за луку седла, как ставить ногу в стремя. Елена слушала внимательно, но когда пришло время садиться, замерла в нерешительности.

— А вдруг упаду?

— Не упадёте, — я взял её за талию, приподнял и помог устроиться в седле. Она ахнула, вцепилась в гриву, но когда оказалась на месте, выдохнула и даже улыбнулась.

— Страшно?

— Немного. Но интересно.

Я вскочил на своего жеребца и тронулся рядом, держа повод её лошади в руке. Сначала Елена сидела напряжённо, вцепившись в луку седла, но постепенно начала расслабляться, прислушиваясь к моим советам. Я показывал, как держать спину, как двигаться в такт шагу лошади, как чувствовать ритм.

Мы миновали городские ворота и выехали в долину. Сентябрьское солнце уже не пекло, только мягко грело, ветер нёс запахи высохших трав и далёкого моря. Елена смотрела по сторонам с жадным любопытством человека, впервые выбравшегося за привычные пределы.

— Я и не знала, что здесь так красиво, — сказала она, когда мы поднялись на невысокий холм и перед нами открылась долина с извилистой рекой. — В городе всё иначе. Стены, дома, люди. А здесь…

— Здесь начинается наша земля, — ответил я. — Та, ради которой мы всё это затеяли.

Она посмотрела на меня, и в глазах её мелькнуло то же выражение, что тогда, на обрыве.

— Вы никогда не жалели? — спросила она тихо. — Что ввязались в это? Что бросили всё и уехали на край света?

— Не жалел, — ответил я. — Ни разу. Хотя иногда было страшно. И тяжело. Но когда видишь, что вырастает из ничего, — это стоит всего.

Мы ехали дальше, поднимаясь всё выше в холмы. Елена освоилась в седле настолько, что я отпустил повод, и она поехала сама, сначала робко, потом увереннее. Иногда я брал её лошадь на корду, показывая, как менять темп, как поворачивать, как останавливаться.

— У вас талант, — сказал я, когда она без моей помощи провела лошадь между двух валунов.

— Это лошадь талантливая, — отмахнулась она, но по лицу было видно, что похвала приятна.

Мы углубились в предгорья, где дубы перемежались с зарослями дикого кустарника. Тропа стала уже, и я поехал впереди, раздвигая ветки, чтобы они не хлестали её по лицу. Елена следовала за мной, и я слышал за спиной её дыхание и поскрипывание седла.

Вдруг мой жеребец занервничал, прянул ушами, всхрапнул. Я натянул повод, оглядываясь. Кусты справа шевельнулись, хотя ветра не было.

— Что там? — тихо спросила Елена.

Я не успел ответить.

Из зарослей вылетела серая тень, бесшумная и стремительная. Волк — крупный, худой, с горящими голодными глазами — метнулся прямо к Елениной лошади. Кобыла взвизгнула, взвилась на дыбы, и Елена, не удержавшись, полетела вниз.

Время словно замедлилось. Я видел, как она падает, как волк, проскочив мимо лошади, разворачивается и прыгает уже на неё, на распластанное на земле тело. Слышал её крик — короткий, обрывистый.

Руки сработали быстрее мысли. Пистоль вылетел из кобуры, курок взведён ещё в движении. Я выстрелил, почти не целясь, — и попал. Волка отбросило в сторону, он перекувыркнулся в воздухе и рухнул в кусты, взрыхлив землю задними лапами в последней судороге.

Я спрыгнул с коня, подбежал к Елене. Она лежала на спине, глядя в небо расширенными глазами, и тяжело дышала. Руки её дрожали, по щеке текла кровь — расцарапалась о камень при падении.

— Целы? — спросил я, опускаясь рядом на колени. — Где болит?

Она помотала головой, пытаясь сесть. Я поддержал её за плечи, и она прижалась ко мне, всё ещё дрожа.

— Я думала… — выдохнула она. — Я думала, он…

— Всё кончено, — сказал я, гладя её по спине. — Всё позади.

Мы сидели так несколько минут, пока её дрожь не утихла. Потом я помог ей подняться, подвёл к убитому волку. Зверь лежал на боку, оскалив жёлтые клыки, глаза уже остекленели. Пуля вошла точно в шею, почти не испортив шкуру.

— Вы убили его, — сказала Елена тихо, глядя на тушу. — Спасли меня.

— Не мог не спасти, — ответил я.

Она повернулась ко мне, и в глазах её стояли слёзы. Но не страха — благодарности. И чего-то ещё, что заставило моё сердце биться быстрее.

— Павел, — сказала она вдруг, впервые назвав меня просто по имени. — Я…

Она не договорила. Вместо слов она шагнула ко мне и поцеловала. Коротко, робко, но так искренне, что у меня перехватило дыхание.

— Спасибо, — шепнула она, отстраняясь. — За всё.

Лошади, успокоившись, стояли поодаль, пофыркивая и косясь на мёртвого волка. Я подвёл Елену к её кобыле, помог сесть. Она уже не дрожала, только смотрела на меня особенным взглядом.

— Поехали назад, — сказал я. — Здесь больше делать нечего.

Мы ехали молча, но молчание это было другим — тёплым, полным невысказанных слов. Иногда наши взгляды встречались, и она улыбалась — уже не той официальной улыбкой учительницы, а другой, своей.

У ворот города нас встретил Луков. Увидев кровь на лице Елены, он нахмурился.

— Что случилось?

— Волк напал, — коротко ответил я. — Убили. Завтра пошли кого-нибудь за шкурой, я покажу место.

Луков кивнул, но в глазах его мелькнуло понимание — он увидел, как Елена смотрит на меня, как я поддерживаю её за локоть, помогая спешиться.

— Я провожу вас до школы, — сказал я.

— Не нужно, — она покачала головой. — Я сама. Идите, у вас, наверное, дела.

Но я всё равно проводил. У крыльца школы она остановилась, обернулась.

— Завтра придёте? — спросила тихо.

— Приду.

После того случая мы стали видеться чаще. Я приходил в школу под разными предлогами — проверить, как идёт учёба, обсудить новые программы, передать книги, привезённые из России. Но на самом деле я просто хотел видеть её, слышать её голос, ловить её взгляд.

Елена держалась со мной ровно, но я замечал, как она краснеет, когда я вхожу в класс, как её рука задерживается на моей чуть дольше, чем нужно, когда она передаёт мне тетради. Мы не говорили о том, что произошло в холмах, но это было между нами, тёплое и живое.

Однажды вечером, когда я уже собирался ложиться спать, в дверь постучали. На пороге стояла Елена, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, в накинутом на плечи платке.

— Павел, — сказала она без предисловий. — У меня… у нас… проблема.

— Какая? — я впустил её в дом, усадил на лавку.

— Марков женится, — выпалила она.

Я уставился на неё, не понимая.

— И что? Это проблема?

— Для меня — да, — она вздохнула. — Он позвал меня в крёстные матери его будущего ребёнка. А я… я не знаю, как себя вести на таких праздниках. Я никогда не была на свадьбах. В смысле, на настоящих, с гуляньями, с обрядами. У нас в семье не принято было…

Я рассмеялся. Елена обиженно надула губы.

— Вы смеётесь? А мне страшно. Там будут все — Луков, Рогов, Обручев, Токеах, Ван Линь, дон Мигель. Все важные люди. А я — простая учительница, которая не знает, с какой стороны подойти к столу.

— Елена, — я взял её за руку. — Там не будет важных людей. Там будут друзья. Луков, например, на свадьбе напьётся и начнёт петь солдатские песни. Обручев уйдёт курить и пропадёт на час, потому что встретит кого-то из механиков и начнёт обсуждать чертежи. Токеах будет молча сидеть в углу и пугать всех своим видом, но на самом деле ему просто интересно. А вы будете самой красивой женщиной на этом празднике, и никто не посмеет вас осудить.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Вы правда так думаете?

— Правда.

Она улыбнулась, и в глазах её зажглись искорки.

— Спасибо. Вы всегда знаете, что сказать.

— Это не талант, — усмехнулся я. — Это опыт. Когда управляешь городом, где говорят на десяти языках, поневоле научишься находить нужные слова.

Мы сидели рядом, и я чувствовал тепло её тела, запах её волос, и мне вдруг стало спокойно. Так спокойно, как не было много лет.

— Павел, — сказала она тихо. — А вы… вы когда-нибудь думали о семье?

Вопрос застал меня врасплох. Я молчал, собираясь с мыслями.

— Думал, — ответил я наконец. — Но в той жизни, что была до… В этой — не позволял себе. Слишком много дел, слишком много опасностей. Не хотел, чтобы кто-то зависел от меня, чтобы его жизнь висела на волоске из-за моих решений.

— А теперь?

— А теперь… — я посмотрел на неё. — Теперь думаю, что, может быть, пора.

Она опустила глаза, но я видел, как дрогнули её ресницы.

— Спокойной ночи, Павел, — сказала она, поднимаясь. — Спасибо за разговор.

— Спокойной ночи, Елена.

Она ушла, а я остался сидеть, глядя на дверь, и думал о том, что жизнь, кажется, начинает поворачиваться ко мне другой стороной.

Свадьба Маркова состоялась через две недели. Врач, который пришёл к нам ещё студентом, а теперь стал одним из самых уважаемых людей в городе, женился на дочери купца-старообрядца, осевшего в Гавани год назад. Девушка была тихая, скромная, с длинной русой косой и глазами, полными счастья.

Праздновали во дворе Ратуши, под открытым небом, потому что в зал все не помещались. Столы ломились от еды — мясо, рыба, овощи, фрукты, вино и пиво. Луков, как и обещал, напился и пел песни, размахивая руками. Обручев действительно ушёл курить и пропал на полтора часа — его нашли в механической мастерской, где он обсуждал с братьями Петровыми новый тип поршневых колец. Токеах сидел в углу, молчаливый и величественный, но когда к нему подходили дети индейцев, живших в городе, он разрешал им трогать свои боевые украшения и даже улыбался.

Елена была в светлом платье, с цветами в волосах, и я не мог отвести от неё глаз. Она чувствовала мой взгляд, краснела, но не отворачивалась. Когда начались танцы, я подошёл к ней.

— Разрешите пригласить вас, Елена Ивановна?

Она улыбнулась и подала руку.

Мы танцевали вальс — неуклюже, потому что я не танцевал много лет, а она училась этому только в институте, но нам было всё равно. Вокруг шумели, смеялись, хлопали, а мы смотрели друг на друга и не видели никого.

— Павел, — шепнула она, когда танец кончился. — Я хочу сказать вам…

— Не надо, — перебил я. — Давайте я скажу первый.

Я взял её за руку и повёл в сторону, подальше от толпы, к старому дубу, росшему на краю площади. Там, в тени, под звёздами, я остановился и посмотрел на неё.

— Елена, я не умею говорить красиво. Я солдат, строитель, управленец, но не поэт. Поэтому скажу прямо: я хочу, чтобы вы стали моей женой.

Она замерла, глядя на меня широко открытыми глазами. В них блестели слёзы.

— Вы… вы серьёзно?

— Серьёзнее не бывает. Я люблю вас. И не хочу больше ждать.

Она молчала несколько секунд, и сердце моё колотилось где-то в горле. Потом она шагнула ко мне, обвила руками шею и поцеловала. Долго, крепко, так, что у меня потемнело в глазах.

— Да, — выдохнула она, отрываясь. — Да, да, да.

Мы стояли под дубом, обнявшись, и смотрели на звёзды. Где-то рядом шумела свадьба, играла музыка, кричали люди, а у нас был свой мир, свой праздник, своя вечность.

— Надо сказать отцу Петру, — прошептала Елена.

— Завтра, — ответил я. — Сегодня — только мы.

На следующий день я пришёл к отцу Петру. Священник выслушал меня, улыбнулся в бороду и сказал:

— Дождались, Павел Олегович. А я уж думал, вы так и останетесь бобылём. Хорошая женщина Елена Ивановна. Добрая, умная, верующая. Будете счастливы.

— Будем, отец Пётр. Когда можно обвенчаться?

— Хоть завтра. Но лучше через две недели, чтобы люди подготовились. Всё-таки правитель наш женится — событие для всего города.

Две недели пролетели как один день. Елена была занята в школе, я — делами, но каждый вечер мы проводили вместе. Гуляли по городу, сидели на балконе, говорили обо всём на свете. Она рассказывала о детях, об успехах и неудачах, я — о планах на будущее, о железной дороге, о пароходах.

Луков, узнав о помолвке, долго тряс мне руку и хлопал по плечу.

— Молодец, Павел Олегович. А то я уж думал, ты так и состаришься один. Елена — хорошая девушка. Строгая, но справедливая. Дети её любят. Значит, и тебя полюбит.

Токеах принёс подарок — ожерелье из когтей медведя, которое, по его словам, приносило удачу в семейной жизни. Ван Линь подарил отрез шёлка невиданной красоты. Дон Мигель — старинную мексиканскую шкатулку. Обручев пообещал построить для нас новый дом, когда будет время.

Венчание назначили на воскресенье, после утренней службы. Церковь была полна — пришли все, кто мог. Русские, индейцы, китайцы, мексиканцы, татары, мормоны — все те, кто строил этот город, кто верил в него, кто считал его своим домом.

Я стоял перед алтарём в новом мундире, сшитом специально для этого дня, и смотрел, как Елена идёт ко мне под руку с Луковым, который вызвался быть посажёным отцом. Она была в белом платье, с фатой, с цветами в руках — и такая красивая, что у меня перехватило дыхание.

Отец Пётр вёл службу торжественно и строго. Читал молитвы, возлагал венцы, пел хор, составленный из учеников школы. Я слушал и думал о том, что вот оно — то, чего мне не хватало все эти годы. Не власти, не денег, не успеха, а простого человеческого счастья. Рядом с любимой женщиной, в окружении друзей, в городе, который построили своими руками.

Когда нас объявили мужем и женой, Елена повернулась ко мне, и в глазах её стояли слёзы. Счастливые.

— Я люблю тебя, — сказал я тихо, чтобы слышала только она.

— И я тебя, — ответила она.

Мы вышли из церкви под колокольный звон, под крики толпы, под салют из ружей, который устроили казаки. На площади уже были накрыты столы, играла музыка, люди плясали и пели.

Пир продолжался до поздней ночи. Луков, как и ожидалось, напился и пел песни. Обручев умудрился не пропасть, но всё время норовил заговорить о паровозе. Токеах сидел с каменным лицом, но я заметил, как он украдкой улыбается, глядя на танцующих детей. Ван Линь степенно пил чай и поглядывал на сына, который уже вовсю отплясывал с индейскими девушками. Дон Мигель рассказывал мексиканские тосты, от которых женщины краснели, а мужчины хохотали.

Когда стемнело, зажгли костры. Люди водили хороводы, прыгали через огонь, пели песни на всех языках сразу. Я стоял в стороне, обняв Елену, и смотрел на это море огней и счастья.

— Спасибо, — шепнула она. — За всё. За город, за школу, за этот день. За то, что ты есть.

— Это тебе спасибо, — ответил я. — За то, что согласилась стать моей женой.

Мы поцеловались, и вокруг засвистели, заулюлюкали, зааплодировали. Елена засмеялась и спрятала лицо у меня на груди.

Поздно ночью, когда гости разошлись, мы стояли на балконе нашего дома и смотрели на спящий город. Луна заливала улицы серебряным светом, море тихо шептало где-то вдалеке, ветер нёс запахи трав и цветов.

— Знаешь, — сказала Елена, — я никогда не думала, что буду счастлива. По-настоящему, до дрожи, до слёз. А сейчас я счастлива.

— И я, — ответил я. — И я.

Она взяла меня за руку, и мы долго стояли так, молча, под звёздами, вдвоём в целом мире.