Русская Америка. Новая Эпоха

Глава 15

Я сидел в кабинете, просматривая отчёты Обручева о строительстве железной дороги. Работы шли быстрее, чем планировали, — рельсы уже подобрались к самому подножию предгорий, и каждый день десятки рабочих укладывали новые звенья. Братья Петровы колдовали над чертежами паровоза, обещая к осени запустить пробный образец. Дела шли хорошо, и это не могло не радовать.

В дверь постучали. Вошёл Луков, и по его лицу я сразу понял — случилось что-то из ряда вон выходящее. Штабс-капитан за годы привык к разным происшествиям, но сейчас выглядел так, будто увидел привидение.

— Павел Олегович, там это… — он запнулся, подбирая слова. — В общем, на площади шаман.

— Какой шаман? — не понял я.

— Индейский. Не наш, не из племени Токеаха. Чужой. Пришёл из леса, разложил костёр прямо у собора и начал камлать. Люди собрались, отец Пётр рвётся его гнать, а Токеах стоит и молчит. Я не знаю, что делать.

Я поднялся, на ходу застёгивая мундир. Шаман на главной площади, у православного собора — это не просто конфликт, это взрыв. Слишком много разных вер и обычаев столкнулись в нашем городе, и до сих пор нам удавалось держать их в равновесии. Но сейчас это равновесие могло рухнуть.

Площадь перед собором была заполнена народом. Люди стояли плотной толпой, переговаривались, показывали пальцами. В центре, у временного кострища, сложенного из камней прямо на брусчатке, сидел старый индеец. Он был в традиционном одеянии — кожаные штаны, рубаха из оленьей шкуры, на голове повязка с перьями. В руках он держал бубен и размеренно бил в него, раскачиваясь из стороны в сторону и напевая что-то горловое.

Рядом, в нескольких шагах, стоял отец Пётр в полном облачении, с крестом в руке. Лицо священника было багровым от гнева, но он сдерживался, только губы шевелились в молитве. За его спиной толпились прихожане — русские купцы, казаки, несколько мексиканских семей. Кто-то кричал, кто-то крестился, кто-то просто глазел.

Чуть поодаль, прислонившись к стене Ратуши, стоял Токеах. Индеец был невозмутим, но я видел, как напряжены его плечи. Рядом с ним замерли несколько его воинов, тоже в боевой раскраске, но без оружия.

Я подошёл ближе, и толпа расступилась. Шаман поднял голову, посмотрел на меня мутными от долгого камлания глазами, но не остановился. Бубен продолжал звучать, ритмично и глухо.

— Что здесь происходит? — спросил я громко.

Отец Пётр шагнул ко мне.

— Павел Олегович! Этот язычник оскверняет святую землю! Он разжёг костёр у стен храма, он призывает своих демонов! Это нельзя терпеть!

Я повернулся к Токеаху. Тот молчал, но в глазах его читалась борьба.

— Токеах, это твой человек?

— Нет, — ответил он коротко. — Это шаман из племени помо. Они живут к северу, за горами. Он пришёл сам. Говорит, что духи велели ему идти сюда.

— Зачем?

— Он хочет говорить с духами этого места. Говорит, что земля здесь священная для всех народов, и духи требуют, чтобы их почтили.

Отец Пётр возмущённо замахал руками.

— Священная земля! Здесь храм Господень! Мы освятили это место, здесь молились православные люди! Никаким языческим духам здесь нет места!

Толпа загудела. Кто-то из казаков уже сжимал кулаки, женщины крестились и шептали молитвы. Ситуация накалялась с каждой секундой. Я посмотрел на шамана. Тот продолжал бить в бубен, не обращая внимания на крики. Глаза его были закрыты, лицо застыло в трансе.

— Прекратить! — рявкнул я, и мой голос перекрыл шум толпы. — Всем молчать!

Тишина наступила мгновенно. Даже бубен на секунду замер, но шаман тут же продолжил, словно ничего не слышал.

— Луков, отведи отца Петра в Ратушу. И уведи людей. Площадь очистить.

— А этот? — Луков кивнул на шамана.

— Этим я займусь сам. Токеах, останься.

Толпа нехотя расходилась. Отец Пётр пытался возражать, но Луков взял его под руку и увёл. Через несколько минут площадь опустела. Только я, Токеах и шаман остались под лучами апрельского солнца.

— Ты можешь его остановить? — спросил я у Токеаха.

— Могу. Но не хочу, — ответил он. — Он делает то, что велит ему дух. Если я помешаю, дух разгневается. Это плохо для всех.

— А если он будет так камлать до вечера?

— Будет. Пока не получит ответ.

Я смотрел на шамана и думал. Прогнать силой — значит оскорбить не только его, но и всех индейцев, которые живут в городе. Особенно тех, кто ещё не принял крещения. Оставить — значит спровоцировать конфликт с православными, которые и так смотрят на индейские обычаи с подозрением.

— Токеах, — сказал я, — а если перенести его костёр в другое место? Туда, где это разрешено?

— Куда?

— Есть место за городом, у реки. Там старая дубовая роща. Никто там не живёт, не строит. Если он будет камлать там, никто не помешает.

Токеах задумался, потом кивнул.

— Можно попробовать. Но он должен согласиться сам. Если дух велит ему быть здесь, он не уйдёт.

Я подошёл к шаману. Тот открыл глаза и посмотрел на меня. Взгляд был мутным, но осмысленным.

— Ты понимаешь меня? — спросил я по-русски. Он молчал. Тогда я повторил на ломаном индейском, которому научился у Токеаха. — Ты слышишь меня, шаман?

Он кивнул.

— Это место свято для других людей. Для тех, кто верит в другого бога. Если ты останешься здесь, будет драка. Люди пострадают. Ты этого хочешь?

Он покачал головой.

— Тогда пойдём со мной. Я дам тебе другое место. Там ты сможешь говорить со своими духами, и никто не помешает.

Шаман посмотрел на Токеаха. Тот кивнул, подтверждая мои слова. Старик поднялся, собрал свои камни и, волоча за собой бубен, пошёл за мной.

Мы вышли за городские ворота и направились к дубовой роще у реки. Место и правда было красивое — старые деревья, поляна, тишина. Шаман осмотрелся, походил, прислушиваясь к чему-то, потом кивнул.

— Здесь хорошо. Духи будут довольны.

— Тогда оставайся. Но предупреждаю: в город без спроса не ходи. Если захочешь есть или пить — скажи Токеаху, он принесёт.

Шаман кивнул и снова уселся на землю, раскладывая камни. Мы с Токеахом ушли, оставляя его наедине с духами.

Всю дорогу обратно Токеах молчал. У ворот он остановился.

— Ты поступил мудро, — сказал он. — Не прогнал, не ударил. Дал место. Мои люди это запомнят.

— Я не хочу вражды, — ответил я. — Ни с твоими людьми, ни с чьими другими. Мы все здесь живём. Или вместе, или никак.

Он кивнул и ушёл в индейский квартал, а я направился в Ратушу, где меня уже ждал разгневанный отец Пётр.

Священник метал громы и молнии. Он требовал немедленно изгнать шамана, запретить любые языческие обряды и наказать Токеаха за попустительство. Я слушал молча, давая ему выговориться.

— Вы понимаете, Павел Олегович, что это ересь? — гремел он. — Это бесовское наваждение! Люди смотрят и соблазняются! А если они решат, что старые боги сильнее?

— Успокойтесь, отец Пётр, — сказал я, когда он замолчал, чтобы перевести дух. — Никто не соблазнится. Те, кто верит в Христа, останутся с Христом. А те, кто ещё не пришёл к вере, имеют право на свои обряды. Пока они не мешают другим.

— Не мешают? Он у стен храма костёр жёг! Это не помеха?

— Я перенёс его в другое место. Теперь он далеко, в дубовой роще. Там он никому не помешает.

— Но это язычество! Это оскорбление Господа!

— Отец Пётр, — я повысил голос, — вспомните, как вы сами говорили о мормонах. Что они ищут Бога по-своему. Индейцы тоже ищут. Может, ошибаются, может, нет. Но наша задача — не загонять их в подполье, а постепенно приводить к свету. Добром, а не силой.

Он замер, глядя на меня. В глазах его боролись гнев и понимание.

— Что вы предлагаете?

— Я предлагаю объявить это место, дубовую рощу, местом для их обрядов. Разрешить им собираться там, проводить праздники, петь, плясать. Но с одним условием — чтобы это не переходило в город и не мешало другим. А вы будете приходить туда и проповедовать, если захотите. Мирно, без крика.

Отец Пётр долго молчал, потом тяжело вздохнул.

— Вы мудрый правитель, Павел Олегович. Иногда слишком мудрый для меня, простого священника. Я не согласен, но подчинюсь. Только смотрите, чтобы это не вышло боком.

— Не выйдет, — ответил я. — Если мы будем умными.

На следующий день я собрал Совет и объявил своё решение. Дубовая роща за городом объявлялась местом для проведения традиционных обрядов индейцев. Любой, кто хочет почтить духов предков, может приходить туда и делать это беспрепятственно. Но в городе такие обряды запрещены.

Токеах слушал молча, потом кивнул.

— Хорошее решение. Мои люди будут довольны.

Ван Линь поднял руку.

— Господин Правитель, а для китайцев? У нас тоже есть свои обряды. Мы хотим проводить их, не боясь, что нас назовут язычниками.

— Будет и для вас место, — ответил я. — Выберем отдельную рощу или поляну. Чтобы каждый народ мог чтить своих богов так, как считает нужным. Но с одним условием — без жертвоприношений и без насилия.

Ван Линь поклонился.

— Мудрое решение, господин Рыбин.

Отец Пётр сидел мрачный, но молчал. Он понимал, что спорить бесполезно.

Через неделю в дубовой роще состоялся первый разрешённый обряд. Шаман, тот самый, что пришёл из леса, вёл церемонию. Собралось много индейцев — не только из племени Токеаха, но и те, кто жил в городе, работал на стройках, в порту. Женщины принесли угощение, дети бегали вокруг, воины сидели кругами и слушали пение.

Я пришёл посмотреть. Не вмешиваться, не контролировать — просто наблюдать. Рядом стоял Токеах, и на лице его было странное выражение — смесь гордости и печали.

— Ты доволен? — спросил я.

— Да, — ответил он. — Мои люди могут молиться, как учили предки. Это хорошо.

— А ты сам? Ты веришь в это?

Он помолчал, потом покачал головой.

— Я крещёный. Я верю в Христа. Но мои предки верили в духов. Я уважаю их веру. И хочу, чтобы мои дети знали, как это было.

— Это правильно, — сказал я. — Уважать прошлое, но идти в будущее.

Из рощи доносился ритмичный бой бубна и горловое пение. Индейцы раскачивались в такт, женщины подпевали, дети хлопали в ладоши. Это было завораживающее зрелище — древнее, дикое, но в то же время исполненное какой-то глубокой красоты.

Я простоял там до вечера, пока солнце не село за холмы. Потом ушёл, оставляя их наедине с духами.

На следующее утро в Ратушу пришёл Ван Линь. Старый китаец был взволнован, что случалось с ним крайне редко.

— Господин Правитель, у нас проблема, — сказал он без предисловий.

— Что случилось?

— Мои люди… молодёжь… они хотят учиться в русской школе. Хотят носить европейскую одежду. Старики возмущены. Говорят, что мы теряем свои корни. Вчера был большой скандал.

Я вздохнул. Конфликт поколений — старая как мир история. Но здесь, в нашей многонациональной колонии, она приобретала особый оттенок.

— Рассказывайте подробно.

Ван Линь сел на лавку и начал рассказывать. Его сын, тот самый, что учился в коллегиуме, пришёл домой в европейском костюме, сшитом у местного портного. Дед, увидев это, пришёл в ярость. Начал кричать, что внук позорит предков, что забывает традиции, что скоро перестанет понимать родной язык. Молодые люди, друзья сына, поддержали его, старики — деда. Семья раскололась.

— Это не только моя семья, — говорил Ван Линь. — Во всей общине так. Дети ходят в школу, учат русский, читают книги, дружат с русскими и индейцами. А старики сидят в своих домах, говорят только по-китайски, молятся своим богам и не понимают, что происходит.

— Что вы хотите от меня?

— Я не знаю, — признался он. — Я сам старик. Я тоже хочу, чтобы наши традиции жили. Но я вижу, что дети правы. Им нужно знать язык этой страны, чтобы жить здесь, работать, торговать. Если они будут только в своей общине, они останутся чужими.

Я задумался. Проблема была сложнее, чем конфликт с шаманом. Там можно было найти компромисс — выделить место для обрядов, и дело с концом. Здесь же сталкивались не веры, а целые миры — старый, уходящий, и новый, наступающий.

— А что, если создать школу, где будут учить и вашему языку, и вашим традициям? — предложил я. — Смешанную. Чтобы дети знали и русский, и китайский, и историю предков.

Ван Линь поднял голову, и в глазах его мелькнула надежда.

— Это возможно?

— Почему нет? У нас есть учителя из вашей общины. Есть книги на китайском, вы сами привозили. Если старики будут учить детей тому, что знают, а русские учителя — тому, что нужно для жизни, может, они найдут общий язык.

— А школа? Где?

— Можно пристроить к коллегиуму отдельный класс. Или даже целое здание, если понадобится. Я поговорю с Обручевым, он прикинет.

Ван Линь долго молчал, потом поклонился.

— Вы очень мудрый человек, господин Рыбин. Я расскажу старейшинам. Думаю, они согласятся.

— Только с одним условием, — добавил я. — Школа должна быть добровольной. Никто не заставляет детей учить китайский, если они не хотят. Но и тем, кто хочет, надо дать такую возможность.

— Согласен, — кивнул Ван Линь.

Он ушёл, а я остался сидеть, глядя на карту города, висевшую на стене. Мы росли, и с каждым днём проблем становилось всё больше. Но это были проблемы жизни, а не смерти. И это радовало.

Через две недели в дубовой роще устроили большой праздник. Индейцы пригласили всех — русских, китайцев, мексиканцев, мормонов. Токеах сам обошёл город и приглашал каждого, кто попадался на пути.

— Приходите, — говорил он. — Посмотрите, как мы молились раньше. Это не страшно, это красиво.

Я пришёл с Еленой. Мы сели на траву, на расстеленные шкуры, и смотрели на действо. Шаманы пели, били в бубны, танцевали вокруг костра. Индейцы водили хороводы, дети бегали и смеялись. Пахло дымом, жареным мясом и травами.

Рядом сидели русские купцы, которые ещё месяц назад кричали, что это бесовство. Теперь они жевали мясо и кивали в такт музыке. Китайцы принесли свои угощения, мексиканцы — текилу. Мормоны стояли в сторонке, но смотрели с интересом.

— Красиво, — сказала Елена. — По-своему, но красиво.

— Да, — согласился я. — Это их культура. Она не хуже нашей, просто другая.

Токеах подошёл к нам, сел рядом. Он был без боевой раскраски, в простой рубахе, но на груди висел крест.

— Ты доволен? — спросил я.

— Да, — ответил он. — Сегодня все вместе. Русские, индейцы, китайцы. Как одна семья.

— Это только начало, — сказал я. — Пройдут годы, и наши дети уже не будут делить друг друга на своих и чужих. Они будут просто людьми.

Он кивнул, и мы замолчали, глядя на танец.

Вечером, когда костры догорели и люди разошлись, мы с Еленой шли обратно в город. Луна светила ярко, пахло цветущими травами.

— Знаешь, — сказала она, — я думала, что здесь, на краю света, жизнь будет скучной и однообразной. А она всё время удивляет.

— Это потому, что мы строим её сами, — ответил я. — Не ждём, что кто-то придёт и сделает за нас.

Она взяла меня за руку, и мы пошли дальше.

На следующий день я пришёл к Обручеву. Инженер сидел над чертежами, как всегда перепачканный чернилами и маслом.

— Григорий Васильевич, есть дело.

— Слушаю, Павел Олегович.

— Нужно построить ещё одно здание. При коллегиуме. Китайскую школу.

Он поднял бровь.

— Китайскую? Зачем?

— Чтобы учили детей своему языку и традициям. Старики жалуются, что молодёжь забывает корни.

Обручев задумался, потом кивнул.

— Можно. Место есть, материалы тоже. Людей наймём. Но зачем это вам? Вы же хотите, чтобы все говорили по-русски.

— Хочу. Но не ценой потери своей культуры. Человек должен знать свои корни, чтобы понимать, кто он. Иначе он станет пустым местом.

Инженер усмехнулся.

— Вы странный человек, Павел Олегович. Думаете о таких вещах, о которых другие и не задумываются.

— Потому и живём, — ответил я. — Потому и строим.

Через месяц школа была готова. Небольшое деревянное здание с резными наличниками, сделанными китайскими мастерами, стояло рядом с коллегиумом. На открытие пришли все старейшины китайской общины, молодые люди в европейских костюмах и девушки в традиционных платьях.

Ван Линь произнёс речь. Он говорил о важности знаний, о том, что дети должны учиться и у предков, и у новых учителей. Старики кивали, молодёжь слушала внимательно.

Я тоже сказал несколько слов.

— Вы живёте в этой земле, — говорил я. — Она стала вашим домом. Но помните, откуда вы пришли. Ваш язык, ваша культура, ваши традиции — это ваше богатство. Не теряйте его. Учите детей, передавайте им то, что знаете сами. А они передадут своим детям. И так будет всегда.

Люди захлопали. Даже отец Пётр, стоявший в стороне, кивнул одобрительно.

Вечером мы сидели на балконе Ратуши — я, Елена, Луков, Обручев, Токеах, Ван Линь. Пили чай, смотрели на закат. Закат догорал, окрашивая небо в багровые тона. Где-то в дубовой роще снова запели индейцы, в китайском квартале зажглись фонарики, на площади играли дети. Жизнь продолжалась, и это было главное.