Русская Америка. Новая Эпоха

Глава 18

Июльская ночь опустилась на город тяжёлым, душным пологом. Воздух был наполнен той особенной тишиной, какая бывает перед грозой, когда даже ветер замирает, не смея нарушить напряжённого ожидания. Я сидел в кабинете, перебирая донесения Финна, и чувствовал, как где-то под ложечкой нарастает глухая, тянущая тревога. С того дня, как мы взяли шпионов и казнили их главарей, прошло три недели. Три недели относительного спокойствия, которое я не смел назвать миром.

Луков вошёл без стука, бесшумно ступая по половицам. За последние дни он словно прирос к порогу моего кабинета, появляясь каждый час с новыми докладами. На его лице застыло выражение, которое я научился читать без слов, — что-то случилось.

— Патрули на верфи сменились час назад, — сказал он, присаживаясь на стул у двери. — Всё тихо. Рогов лично проверил посты.

— Слишком тихо, — ответил я, не отрывая взгляда от карты, разложенной на столе. — Англичане не оставят попыток. Они потеряли агентуру, но не успокоятся.

— Токеах усилил дозоры в порту. Его люди каждую ночь прочёсывают причалы. Если кто сунется — не уйдёт.

Я кивнул, но тревога не отпускала. В памяти всплывали уроки прошлой жизни, вычитанные где-то в книгах о партизанских войнах и диверсиях. Противник, потерявший разведчиков, не отступает — он меняет тактику. И следующая попытка будет более продуманной, более жестокой.

— Проверь ещё раз склады с порохом. И пусть Гаврила перенесёт часть бочек в подземный погреб за городом. Распределим запасы.

Луков поднялся, собираясь уходить, но в дверях замер, прислушиваясь. Я тоже услышал это — далёкий, едва различимый звук, похожий на всплеск воды. Через секунду звук повторился, уже ближе. Потом ещё. И ещё.

Мы переглянулись. В одно мгновение я сорвался с места, выхватывая из ящика стола пистоль, и бросился к выходу. Луков бежал следом, на ходу выкрикивая что-то в темноту. За нашими спинами хлопали двери, где-то внизу завозилась проснувшаяся Елена, но я не оборачивался — ноги сами несли меня к порту.

Ночь вдруг взорвалась криками.

Я выскочил на улицу и сразу увидел: над верфью, над самым сердцем нашего города, поднималось багровое зарево. Оно росло на глазах, разгораясь, словно кто-то раздувал гигантские мехи. Чёрный дым, почти неразличимый в темноте, клубился над крышами, но отсветы пламени уже плясали на стенах домов, выхватывая из тьмы мечущиеся фигуры людей.

— Пожар! — заорал кто-то в ночи. — На верфи пожар!

Я бежал, не чувствуя под собой ног. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумела кровь, но мысли работали с холодной, пугающей ясностью. Верфь. Главная цель, которую я приказал охранять в первую очередь. Верфь, где стоял недостроенный второй пароход, где хранились запасы леса для зимних построек, где сушились паруса и вились канаты. Если огонь перекинется на склады с порохом…

Я добежал до порта за три минуты. Картина, открывшаяся передо мной, заставила замереть. Огонь бушевал вовсю. Горел эллинг — главное сооружение верфи, где ещё два дня назад плотники обшивали корпус нового парохода. Пламя рвалось сквозь крышу, лизало стены, и над всем этим стоял гул, похожий на рёв раненого зверя. Рядом с эллингом полыхали штабеля леса, сложенные для просушки. Сухие, пропитанные смолой доски горели как порох, разбрасывая вокруг снопы искр.

Люди метались между горящими строениями. Я видел, как двое рабочих тащат к воде тяжёлую бочку, как кто-то пытается сбить пламя с крыши соседнего склада мокрыми тряпками. Крики, треск горящего дерева, плеск воды — всё смешалось в один сплошной гул.

— Рогов! — заорал я, пробиваясь к верфи. — Рогов, где ты?

Полковник вынырнул из дыма, лицо его было закопчено, форма прожжена в нескольких местах. Он держал в руках топор и тяжело дышал.

— Диверсанты! — крикнул он, перекрывая шум. — Пробрались со стороны моря. Охрану сняли, двоих наших убили. Подожгли эллинг и склады. Сейчас ищем, но они уже уходят.

— Пушки? Пороховые погреба?

— Целы. Они не успели. Но верфь… — он обернулся на полыхающий эллинг, и в его глазах я увидел то, чего не видел никогда, — отчаяние. — Павел Олегович, там же пароход. Новый. Ещё неделя — и спустили бы на воду.

Я не ответил. Времени на сожаления не было. Я огляделся, оценивая обстановку. Вода была рядом — в двух шагах от горящих строений плескалась бухта. Но у нас не было насосов, не было пожарных машин, ничего, кроме вёдер, бочек и человеческих рук.

— Цепь! — закричал я, хватая за плечо первого попавшегося матроса. — Становись в цепь от воды! Передавать вёдра! Рогов, бери людей — разбирай штабеля, которые ещё не загорелись, оттаскивай подальше!

Люди, услышав команду, зашевелились быстрее. Кто-то уже бежал к причалу с вёдрами, кто-то катил бочки. Я сам схватил тяжёлое ведро, переданное по цепи, и рванул к эллингу. Пламя било в лицо жаром, от которого перехватывало дыхание, но я всё равно шагнул ближе, выплеснул воду в самое пекло. Шипение пара на секунду перекрыло треск огня, но пламя тут же взметнулось с новой силой.

— Не туши эллинг! — заорал кто-то рядом. — Бесполезно! Спасайте пароход!

Я обернулся. Голос принадлежал Ивану Петрову, старшему из братьев-механиков. Он стоял на причале, перепачканный сажей, с мокрой тряпкой, прижатой к лицу, и показывал рукой куда-то в сторону горящего эллинга.

— Пароход! Он почти готов! Если спустим на воду, огонь не достанет!

Я рванул к эллингу. Через выломанные ворота внутрь пробиться было невозможно — там всё полыхало, и казалось, сам воздух горел. Но сбоку, где стена ещё держалась, рабочие уже прорубали топорами проход. Я схватил топор, встал рядом с ними, рубя с такой силой, что щепки летели во все стороны.

Через минуту проход был готов. Я шагнул внутрь, и меня накрыло волной жара. В эллинге всё горело. Горели леса, горели доски на стапелях, горели инструменты, брошенные мастерами. Но в центре, окутанный дымом, стоял корпус нового парохода. Его обшивка уже тлела в нескольких местах, но огонь ещё не добрался до остова. Дерево, пропитанное смолой, могло вспыхнуть в любую секунду.

— К воде! — закричал я. — Катить к воде!

Люди хлынули внутрь. Я видел, как они хватались за корпус, пытаясь сдвинуть его с места. Но пароход был тяжёл — даже недостроенный, он весил не одну тонну. Колёса, на которых он стоял, утопали в промасленных досках, и ни толчки, ни крики не помогали.

Сверху, с крыши эллинга, рухнула горящая балка. Она упала в трёх шагах от меня, разбрасывая снопы искр. Я отскочил, но пламя уже лизало палубу парохода. Ещё минута — и он загорится.

— Вода! Всю воду сюда! — орал я, хватая ведро и выплёскивая его на тлеющую обшивку.

Люди работали как одержимые. Цепь от воды теперь шла прямо в эллинг. Вёдра передавались по рукам, и каждый раз, когда очередная порция воды попадала на дерево, воздух наполнялся шипением и паром. Но пожар наступал. С каждой секундой становилось жарче, дым гуще. Я уже не видел людей, стоящих рядом, только угадывал их по силуэтам в багровом мареве.

В какой-то момент я услышал крик. Он был коротким, обрывистым и сразу потонул в треске горящего дерева. Я обернулся и увидел, как один из рабочих, молодой парень, только что приехавший с последней партией переселенцев, пытается откатить от парохода горящий брус. Брус был тяжёлым, руки парня уже горели, но он не отпускал. Пламя перекинулось на его одежду, на волосы, а он всё тянул и тянул проклятое дерево, загораживая собой пароход.

— На помощь! — заорал я, бросаясь к нему.

Двое матросов подбежали первыми. Они сбили с парня горящую рубаху, оттащили его от бруса, но тот уже не двигался. Лицо было чёрным от копоти, глаза закрыты. Я на секунду замер, но тут же рванул дальше — времени не было.

Кто-то из рабочих догадался подвести под корпус парохода новые катки, смоченные водой. Кто-то подложил рычаги. Я схватился за один из них и, не помня себя, рванул. Рядом напряглись ещё десятки рук.

Пароход дрогнул. Сначала едва заметно, потом, под натиском десятков людей, медленно, неохотно покатился к выходу из эллинга. Я толкал, не чувствуя ни рук, ни спины, только этот вес, только эту тяжесть, которую мы должны были вырвать у огня.

Ещё рывок. Ещё. И вот уже корпус выползает из горящих ворот, и люди, облепившие его со всех сторон, катят его к воде, к спасительной воде.

— Бросай! — заорал я, когда колёса коснулись мокрых досок причала. — В воду!

Пароход с грохотом соскользнул в бухту, подняв тучу брызг. Вода закипела вокруг него, и я увидел, как на поверхности всплывают головешки, как пар поднимается над остывающей палубой. Корпус был цел. Обгорел, прокопчён, но цел.

Я опустился на колени, хватая ртом воздух. Руки дрожали, ноги подкашивались, и я не сразу понял, что кровь, текущая по лицу, — моя. Порезался, когда лез через прорубленный проход, но боли не чувствовал.

— Павел Олегович! — Луков опустился рядом, схватил за плечи, что-то кричал, но я слышал его словно сквозь вату. — Павел! Очнитесь!

Я помотал головой, прогоняя наваждение, и поднялся.

— Что с эллингом?

— Сгорел. Весь. — Луков указал туда, где ещё минуту назад стояло главное сооружение верфи. Теперь там пылали только обгоревшие стены, а крыша провалилась внутрь, погребая под собой всё, что не успели вытащить.

— Люди?

— Двое убитых. Диверсанты сняли охрану. И ещё… — он запнулся.

— Говори.

— Парень, что пароход загораживал. Марков говорит — жить будет. Но руки… руки обгорели сильно.

Я кивнул, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. Не сейчас. Сейчас нужно тушить остальное.

— Склады с лесом?

— Потушили. Спасли половину.

— Хорошо. — Я огляделся. Вокруг всё ещё горело, но пожар уже не разрастался. Люди, организованные в цепи, заливали водой последние очаги. — Диверсанты? Где они?

Луков покачал головой.

— Ушли. Токеах с казаками в погоне. Как только пожар начался, они рванули к берегу. Шлюпка ждала.

Я выпрямился, чувствуя, как в ногах наливается свинцовая тяжесть. Смотреть на пепелище было больно. Эллинг, который строили три года, где работали десятки плотников, где рождались наши корабли, превратился в груду обгоревших брёвен. Рядом дымились остатки складов. Воздух был наполнен гарью и едким запахом горелого дерева.

— Сколько их было? — спросил я, глядя в темноту, где скрылись диверсанты.

— Человек десять. Может, больше. Они хорошо знали, куда идти.

— Наши потери?

— Двое убитых на посту. Ещё трое раненых, кроме того парня. Марков сейчас с ними.

Я медленно пошёл к тому месту, где ещё недавно горели штабеля леса. Под ногами хрустел пепел, пахло гарью и мокрой золой. Луков шёл следом, не отставая.

Вдруг в темноте, где-то за портом, раздались выстрелы. Короткая очередь, потом ещё одна. Я рванул в ту сторону, не разбирая дороги, перепрыгивая через обгоревшие брёвна. Луков за спиной кричал что-то, но я уже не слушал.

Выстрелы привели меня к старому причалу, тому самому, где мы брали шпионов. Здесь было темно, только луна, пробивавшаяся сквозь рваные облака, серебрила воду. В темноте я различал фигуры — несколько человек вповалку лежали на досках причала, другие стояли над ними с саблями наголо.

— Токеах! — крикнул я, узнав высокую фигуру индейца.

Он обернулся. В руке его был обнажённый томагавк, на лезвии темнела кровь. Под ногами его лежало трое — двое замерли неподвижно, третий ещё дёргался, пытаясь подняться, но не мог.

— Мы настигли их у воды, — сказал Токеах спокойно, словно речь шла о прогулке, а не о кровавой схватке. — Пятеро успели в шлюпку. Этих — нет.

Я подошёл ближе. На причале лежало четверо. Двое были мертвы — пули попали в голову и грудь. Третий, тот, что ещё дёргался, был ранен в ногу и плечо, кровь хлестала так, что доски под ним почернели. Четвёртый сидел, привалившись к свае, и смотрел на меня безумными глазами. На его лице застыло выражение, которое я уже видел у людей, проигравших последнюю битву.

— Шлюпка ушла? — спросил я.

— Ушла, — ответил Токеах. — Но мы повредили её. Весла сломали, одного из гребцов ранили. Далеко не уйдут.

Я повернулся к казакам, стоявшим поодаль.

— Лодки в воду. Догнать. Живыми брать — не надо. Пусть знают, что мы не церемонимся.

Казаки зашевелились, бегом направляясь к пирсу, где стояли наши лодки. Через минуту я услышал плеск вёсел и удаляющиеся голоса.

Я опустился на корточки рядом с раненым диверсантом. Тот пытался что-то сказать, но изо рта шла кровь, и слова тонули в хрипе. На его куртке, разорванной у плеча, я разглядел нашивку — английский флаг. Он не был простым наёмником. Это был солдат.

— Кто послал? — спросил я, хотя знал, что ответа не получу.

Раненый прохрипел что-то неразборчивое, потом его глаза закатились, и он затих. Я поднялся, вытирая руки о штаны.

— Обыскать их, — приказал я. — Всё, что найдёте, — ко мне.

Пока люди обыскивали тела, я вернулся к пепелищу. Пожар почти погас, только изредка взлетали искры, и тлеющие угли освещали лица людей, стоявших вокруг. Они смотрели на меня, и в их глазах я читал не только боль утраты, но и вопрос. Что дальше? Как мы будем восстанавливать то, что строили годами? И что помешает англичанам прийти снова?

Я поднялся на груду обгоревших брёвен, чтобы все видели.

— Мы потеряли эллинг, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо в ночной тишине. — Потеряли лес, потеряли людей. Но мы не потеряли главное. Пароход цел. Верфь можно отстроить. Лес привезут снова.

Я оглядел лица людей. Они слушали, и я видел, как уходит страх, сменяясь решимостью.

— Англичане хотели уничтожить нас одним ударом. Не получилось. Они пришлют новых диверсантов. Мы найдём и их. Они попытаются взять нас блокадой. Мы выдержим. Они пойдут на нас войной — мы их встретим.

Я спрыгнул с брёвен и пошёл к дому. Луков догнал меня на полпути.

— Казаки вернулись, — сказал он. — Шлюпку настигли в миле от берега. Двоих убили, троих взяли. Капитан шлюпки пытался взорвать бочонок с порохом, но не успел.

— Живые есть?

— Есть. Двое. Финн уже допрашивает.

Я ускорил шаг.

Допрос длился до рассвета. Финн знал своё дело — он не кричал, не угрожал, он просто говорил с пленными, и они, сломленные и измученные, рассказывали всё. Диверсанты были англичанами, но наняты в Канаде, куда их доставили из метрополии. Их задачей было уничтожить верфь и склады с порохом, чтобы лишить русских базы в Тихом океане. За успех операции обещали большое вознаграждение и земли в Австралии.

— Адмирал Хотэм? — спросил я, вспомнив имя, знакомое по событиям пятилетней давности.

— Он, — кивнул Финн. — Командует эскадрой в Тихом океане. Базируется на Ванкувере. Они ждут подкрепления из Индии, а пока посылают такие группы.

— Сколько их ещё?

— Этот отряд был первым. Но не последним. Хотэм планирует полномасштабную операцию к осени.

Я подошёл к карте, висевшей на стене. Ванкувер, Русская Гавань, пути снабжения, наши форпосты на Аляске. Если англичане перекроют проливы, если высадят десант, если…

— Всё, — сказал я, отрываясь от карты. — Отведите их.

Финн кивнул и вышел. Я остался один в кабинете, глядя, как за окном розовеет небо. Ночь кончилась. Начинался новый день.

Когда солнце поднялось над океаном, я снова был на верфи. Пепелище дымилось, в воздухе всё ещё пахло гарью, но люди уже работали. Кто-то разбирал обгоревшие брёвна, кто-то вытаскивал из воды пароход, чтобы оценить повреждения. Обручев, бледный, с красными от бессонницы глазами, стоял на причале и что-то чертил в блокноте.

— Потери? — спросил я, подходя.

— Пароход восстановим. Корпус почти не пострадал, машина цела — мы её на ночь в подвал убрали. Обшивку придётся менять, но это неделя работы.

— А эллинг?

Он помолчал, потом покачал головой.

— Новый строить надо. Этот не восстановить. Но фундамент уцелел. Если дать людей, через месяц поставим стены.

Я кивнул. Месяц — это не год. Мы справимся.

— Люди будут. Гаврила даст металл для креплений. Лес с приисков подвезут по железной дороге.

Обручев удивлённо поднял бровь.

— Так дорога же ещё не достроена. Последнюю версту только через неделю закончат.

— Закончат завтра. Сниму людей с других строек. Мне нужен лес.

Он хотел возразить, но я уже повернулся и пошёл к казармам, где Марков перевязывал раненых.

В лазарете пахло кровью, йодом и горелой тканью. На трёх койках лежали люди — двое с ожогами, один с пробитым плечом. В углу, на отдельной койке, укрытый простынёй, лежал парень, который загораживал пароход. Он был без сознания, лицо его почернело от копоти, руки замотаны бинтами. Марков, склонившись над ним, что-то делал с его правой рукой.

— Жить будет? — спросил я тихо.

Марков поднял голову. Лицо его было усталым, под глазами залегли тени.

— Будет. Но руки… Пальцы на правой обгорели сильно. Может, и не согнуть уже. На левой — лучше, но тоже плохо.

Я смотрел на парня, не зная его имени. Молодой, лет двадцати, не больше. Приехал из России, наверное, искал лучшей доли. А нашёл ожоги и, возможно, искалеченные руки.

— Как зовут?

— Илья. Илья Смирнов. Плотник. Прибыл с последним рейсом.

— Семья?

— Нет. Один.

Я кивнул и вышел. На крыльце лазарета меня ждал Токеах. Индеец выглядел так же, как всегда, — спокойный, невозмутимый. Но в глазах его я видел что-то новое. Тревогу.

— У меня люди на берегу, — сказал он. — Они говорят, что в море видели корабли. Много кораблей.

— Английские?

— Не знаю. Далеко. Но они идут сюда.

Я посмотрел на море. Горизонт был чист, только чайки кружили над водой. Но я знал — Токеах не ошибается. Его люди видели то, что скрыто от обычного глаза.

— Сколько?

— Три. Может, четыре. Идут медленно, как будто ждут чего-то.

— Ждут вестей от диверсантов, — сказал я. — Когда не дождутся — пойдут сюда.

— Мы готовы? — спросил Токеах.

— Будем.

Я пошёл к батареям. Рогов был уже там, проверял орудия. Пушки, установленные на мысе пять лет назад, смотрели в море, и сейчас их жерла казались мне глазами спящего великана. Скоро они откроются.

— Пороху хватит? — спросил я.

— Если бить прицельно — хватит. — Рогов погладил ствол ближайшей пушки. — Но если они приведут эскадру, как в прошлый раз…

— Не приведут. У них сейчас нет сил для большой войны. Это будет блокада. И диверсии. А мы будем ждать.

— Чего?

— Времени. Пока они не поймут, что взять нас нельзя.

Рогов промолчал, но я видел, что он не верит. Впрочем, это было неважно. Главное — чтобы он делал своё дело. А своё дело он знал.

Я обошёл все посты, проверил склады, поговорил с людьми. Везде было одно и то же — работа кипела, но напряжение висело в воздухе. Люди знали, что англичане не оставят попыток, знали, что ночной пожар — только начало. И готовились.

К полудню я вернулся в Ратушу. Елена ждала меня в кабинете, бледная, но спокойная. На столе стоял остывший чай и тарелка с хлебом.

— Ты не ел со вчерашнего дня, — сказала она, и в голосе её слышалась не просьба, а требование.

— Потом.

— Сейчас.

Она поставила передо мной тарелку, и я, не споря, взял хлеб. Есть не хотелось, но я знал — она не уйдёт, пока я не съем.

— Что будет теперь? — спросила она, когда я откусил первый кусок.

— Будем строить. Воевать. Ждать.

— А потом?

Я посмотрел на неё. В её глазах был страх, но не за себя — за меня, за всех нас. Я взял её за руку.

— Потом мы победим.

Она не ответила, только прижалась ко мне, и мы так стояли у окна, глядя на море, где на горизонте уже смутно угадывались тени вражеских кораблей.

Вечером я снова был на стене. Луков стоял рядом, молчал. Токеах прислал донесение — корабли приближаются, завтра на рассвете будут в виду гавани. Я смотрел в темноту и думал о том, что эта ночь — последняя перед бурей.

— Уйдут? — спросил Луков.

— Нет. На этот раз не уйдут.

— Тогда будем биться.

Я кивнул. Внизу, в городе, горели редкие огни. Люди спали, не зная, что завтра им, возможно, придётся взяться за оружие. Я не стал их будить. Пусть отдохнут перед боем.

Ночь тянулась долго. Я не спал, смотрел на море, где в темноте прятались вражеские корабли, и думал о том, что мы выстоим. Мы всегда выстаивали. Выстоим и теперь.

На рассвете, когда солнце только поднялось над холмами, на рейде показались первые силуэты. Три фрегата, выстроенные в линию, шли к бухте. За ними, чуть поодаль, двигался линейный корабль — тот самый, что мы видели месяц назад.

— Идут, — сказал Луков.

— Вижу.

Я поднял руку, и на батареях замерли. Пушки смотрели в море, люди ждали команды.

Корабли подходили медленно. Полмили. Четверть мили. Ещё ближе.

— Огонь? — спросил Рогов.

— Жди.

Корабли остановились в трёхстах саженях от берега. С флагмана спустили шлюпку. В ней — офицер, тот же, что и в прошлый раз. Шлюпка подошла к пирсу, офицер поднялся на берег.

— Господин Рыбин, — сказал он, подходя. — Я принёс вам послание.

— Не надо, — ответил я. — Я знаю, что там написано. Сдаться, уйти, отдать верфь. Ответ тот же — нет.

Он побледнел.

— Вы не понимаете. У нас приказ.

— У меня тоже приказ. Защищать этот город.

Он хотел что-то сказать, но я повернулся и ушёл со стены. За моей спиной замерли пушки, готовые к бою. Люди, застывшие у орудий, ждали только слова.

Я остановился на краю пирса, глядя на английские корабли. Они были так близко, что я различал фигуры матросов на палубах, видел, как сверкает на солнце медь пушек.

— Пусть знают, — сказал я, не оборачиваясь, — что мы не сдадимся.

Рогов отдал приказ. Первый залп грянул, когда солнце поднялось над горизонтом, и ядро взметнуло фонтан воды у самого борта флагмана. Предупреждение. Последнее.

Корабли не двинулись. Они стояли, и я видел, как на палубах суетятся офицеры, как матросы хватаются за орудия. Но выстрела не последовало. Они ждали.

Мы ждали тоже.

День тянулся медленно. Корабли не уходили, но и не нападали. Они словно чего-то ждали. Может быть, подкрепления. Может быть, сигнала от диверсантов, которые не вернулись.

К вечеру на флагмане подняли сигнал. Корабли начали разворачиваться, медленно, нехотя, словно им не хотелось уходить.

— Уходят, — сказал Луков.

— Уходят, — подтвердил я.

— Но вернутся.

Я не ответил. Я смотрел, как английские корабли тают в вечерней дымке, и думал о том, что эта битва — только первая. Настоящая война ещё впереди.

Внизу, в городе, зажглись огни. Люди выходили на улицы, смотрели в море, шептались. Кто-то плакал, кто-то молился, кто-то просто молчал.

Я спустился со стены и пошёл к верфи. Там, среди пепелища, уже работали люди. Они разбирали обгоревшие брёвна, расчищали место для нового эллинга. Работа шла медленно, но шла.

Обручев, увидев меня, подошёл.

— Через месяц построим новый эллинг, — сказал он. — А через два — спустим второй пароход.

— Хорошо.

— Англичане вернутся?

— Вернутся.

— Мы будем готовы.

Я кивнул и пошёл дальше. К складам, где пересчитывали уцелевший лес. К батареям, где Рогов проверял пушки. К лазарету, где Марков боролся за жизнь раненых. К дому, где Елена ждала меня, не смыкая глаз.

Всю ночь я ходил по городу, и люди, встречавшиеся мне, смотрели в глаза, и в их взглядах я читал одно и то же. Мы не сдадимся. Мы выстоим. Мы победим.

На рассвете, когда солнце снова поднялось над океаном, я стоял на стене и смотрел в пустое море. Корабли ушли, но я знал — они вернутся. И когда они вернутся, мы встретим их. Потому что этот город — наша земля. Наш дом. Наша жизнь.