Николай Второй сын Александра Второго

Глава 4

Ускоряя время.

Осень 1860 года в Петербурге выдалась на редкость долгой и теплой. После тех самых скачек, едва не ставших для меня роковыми, я ходил сам не свой. Не от страха — от понимания, что история дала мне кредит. Я отмотал назад то, что должно было случиться, и теперь обязан был использовать это время с максимальной пользой.

— Ваше высочество, вы опять не спите, — Ольга появилась в дверях моей комнаты с неизменным подносом в руках. — Третью ночь сидите над бумагами. Так же нельзя, вы себя поберегите!

— Не могу иначе, Оленька. Время не ждет.

Она поставила поднос на стол, заглянула в мои записи.

— Что это?

— Письма, — ответил я. — Разным людям. Ученым, инженерам, изобретателям. Хочу, чтобы они приехали в Петербург, поговорили со мной, показали свои работы.

— Зачем?

— Затем, что у нас в России талантов не меньше, чем в Европе, — сказал я. — Только сидят по своим углам, не знают друг о друге, не обмениваются идеями. А вместе они могли бы сделать столько, что мир ахнет.

Ольга смотрела на меня с тем особенным выражением, которое появлялось у нее всякий раз, когда я говорил что-то, выходящее за пределы ее понимания. Не страх — скорее благоговение.

— Вы не простой, ваше высочество, — тихо сказала она. — Совсем не простой.

— Я такой же, как все, — усмехнулся я. — Просто знаю немного больше.

---

Первым откликнулся Якоби. Борис Семёнович приехал в Зимний через неделю после моего письма, взволнованный, с ворохом чертежей под мышкой.

— Ваше высочество, ваше письмо меня чрезвычайно заинтересовало! — выпалил он с порога. — Вы пишете о передаче сигналов без проводов? Но это же...

— Это возможно, Борис Семёнович, — перебил я. — Садитесь, прошу вас. Давайте говорить спокойно.

Якоби сел, но продолжал нервно теребить бороду.

— Ваше высочество, я физик, я знаю, что электрическое поле распространяется в пространстве. Но как его уловить на расстоянии? Как заставить его нести информацию?

— А вы читали работы Фарадея? — спросил я.

— Конечно! Майкл Фарадей — гений. Но он теоретик, а я практик. Мне нужны приборы, схемы, расчеты.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда давайте подумаем вместе. Представьте себе: мы создаем колебания электричества в одном месте, в проводнике. Эти колебания порождают волны, которые распространяются в пространстве. В другом месте мы ставим такой же проводник — и волны наводят в нем ток. Слабый, очень слабый. Но если его усилить...

Якоби слушал, затаив дыхание.

— Усилить? Но чем? У нас нет усилителей.

— Есть, — сказал я. — Когерер. Трубка с металлическими опилками. Когда на нее попадает волна, опилки слипаются и пропускают ток. А если добавить реле и звонок, который будет встряхивать трубку после каждого сигнала...

Якоби вскочил.

— Ваше высочество! Откуда вы это знаете? Это же гениально!

Я улыбнулся про себя. Я знал это из учебников истории — когерер изобретут через несколько лет, и Попов будет его использовать. Но почему бы не ускорить процесс?

— Я читаю много, Борис Семёнович, — ответил я. — И много думаю. Скажите, у вас есть знакомые, которые могли бы заняться этой идеей практически?

Якоби задумался.

— Есть Павел Яблочков, — сказал он. — Ему двадцать три, он работает начальником телеграфа на Московско-Курской железной дороге. Очень способный инженер. И еще Дмитрий Лачинов, физик, он сейчас в Петербурге. Ну и еще кое кто.

Яблочков! Тот самый, который изобретет дуговую лампу и прославится на весь мир. Ему действительно около двадцати сейчас. Лачинов тоже известное имя — профессор физики, автор трудов по электричеству.

— Пригласите их, Борис Семёнович, — сказал я. — Всех, кого считаете талантливыми. Я хочу с ними познакомиться. И хочу, чтобы они познакомились друг с другом.

Якоби поклонился.

— Ваше высочество, это будет сделано. Разрешите идти?

— Ступайте.

Когда он вышел, я откинулся в кресле и закрыл глаза. В голове крутились даты, имена, события. Попов, Маркони, Тесла — все они появятся позже. Но семена уже посеяны. И если я смогу их полить...

— Ольга! — позвал я.

Она появилась мгновенно.

— Слушаю, ваше высочество.

— Принеси-ка мне список всех научных обществ Петербурга. И еще — подшивку «Журнала Министерства народного просвещения» за последние пять лет. Хочу посмотреть, кто у нас в России чем занимается.

— Будет сделано.

---

Следующие недели я провел в изучении российской науки. Картина вырисовывалась любопытная. Талантов было много, но работали они разрозненно, каждый сам по себе. Не было системы, не было координации, не было понимания, что наука — это не просто удовлетворение любопытства, а производительная сила.

Я писал письма, встречался с людьми, задавал вопросы. Моя комната превратилась в штаб-квартиру неформального научного общества. Чичерин, наблюдая за моей активностью, только качал головой.

— Ваше высочество, вы слишком много времени уделяете естественным наукам, — говорил он. — Государственному человеку нужно знать историю, право, экономику. А физика — это для инженеров.

— Борис Николаевич, — отвечал я, — через пятьдесят лет государственный человек, не понимающий физики, будет таким же беспомощным, как сегодня без знания латыни. Мир меняется.

— Вы слишком торопитесь, ваше высочество.

— Время не ждет.

---

В конце октября Якоби выполнил обещание. В моей гостиной собрались люди, о которых я читал в учебниках, но никогда не думал, что увижу живьем.

Павел Яблочков оказался высоким, худощавым молодым человеком с живыми глазами и быстрыми движениями. Говорил он быстро, взахлеб, перескакивая с темы на тему.

— Ваше высочество, я слышал, вы интересуетесь электричеством! Это замечательно! У меня есть идея — электрическое освещение, понимаете? Не газ, не свечи, а электричество! Я уже проводил опыты на железной дороге, но там нужны средства, нужна поддержка...

— Расскажите подробнее, — попросил я.

Яблочков развернул чертежи.

— Смотрите, ваше высочество. Я беру два угольных стержня, располагаю их параллельно, между ними — дуга. Ток заставляет угли гореть, и возникает яркий свет. Но угли быстро сгорают, нужно их сближать по мере сгорания. Это неудобно. Я думаю, можно сделать по-другому — поставить угли рядом, но разделить их слоем каолина, который будет испаряться и поддерживать дугу...

Я слушал и поражался. В 1860 году Яблочков уже думал о том, что через пятнадцать лет принесет ему мировую славу — о «свече Яблочкова». Гениальный самоучка, который в России не найдет поддержки и уедет в Париж.

— Павел Николаевич, — сказал я. — А вы думали о том, чтобы получать электричество не от батарей, а от генераторов? От динамо-машин?

Яблочков замер.

— Динамо-машин? Но они еще несовершенны, дают слабый ток.

— Будут совершенны, — сказал я. — Очень скоро. И тогда ваши лампы зажгут целые города. Только надо думать об этом уже сейчас.

В разговор вмешался Дмитрий Лачинов — плотный, бородатый мужчина с добрым лицом.

— Ваше высочество, вы правы. Я сам работаю над теорией передачи электричества на расстояние. Если мы научимся передавать энергию без проводов...

— Это сложнее, — перебил я. — Передача сигналов — да, возможна. А энергии — пока нет. Но кто знает, что будет через сто лет.

Лачинов посмотрел на меня с уважением.

— Вы мыслите масштабно, ваше высочество.

— Приходится, — усмехнулся я. — Россия — страна масштабная.

---

Разговор продолжался несколько часов. Мы говорили об электричестве, о телеграфе, о новых машинах, о топливе. Я слушал, запоминал, иногда вставлял замечания, которые казались им гениальными, а были просто пересказом того, что я знал из будущего.

— Господа, — сказал я под конец. — Я хочу предложить вам одну вещь. Давайте создадим неформальный кружок. Будем встречаться, обмениваться идеями, помогать друг другу. Я могу обеспечить помещение, средства, доступ к литературе. А вы будете двигать науку вперед.

Они переглянулись.

— Ваше высочество, — осторожно спросил Яблочков. — А зачем вам это? Вы же наследник престола, у вас другие заботы.

— Нет, — ответил я. — Это и есть моя главная забота. Потому что сила России — не в армии и не в чиновниках. Сила России — в умах ее граждан. Если мы будем производить гениев, а не покупать их за границей, мы станем непобедимы.

Лачинов кивнул.

— Я согласен, ваше высочество.

— И я, — подхватил Яблочков.

— Тогда договорились. Первое собрание — через месяц. Я пришлю приглашения.

Когда они ушли, я сидел и смотрел на догорающие свечи. В голове крутились мысли о том, что я только что создал нечто вроде прообраза будущего Физико-технического института. Лет на пятьдесят раньше времени.

---

Ольга принесла ужин и застала меня задумчивым.

— Ваше высочество, вы опять не ели целый день.

— Ел, Оленька, ел. Не помню что, но ел.

Она покачала головой.

— Вы себя не бережете. Все эти ученые, разговоры... Зачем вам столько?

— Затем, что я хочу изменить мир, — сказал я. — Хочу, чтобы через сто лет люди жили лучше, чем сейчас. Чтобы не умирали от болезней, которые можно лечить. Чтобы могли говорить друг с другом за тысячи верст. Чтобы ездили не на лошадях, а на машинах.

Ольга слушала, раскрыв рот.

— Разве такое возможно?

— Возможно, Оленька. Обязательно возможно. И я хочу, чтобы Россия была первой.

Она помолчала, потом тихо спросила:

— А я? Я буду жить при этом?

— Будешь, — улыбнулся я. — Ты еще молодая. Увидишь многое.

---

Зима 1860-61 годов прошла в лихорадочной активности. Я встречался с десятками людей — учеными, инженерами, изобретателями, промышленниками. Моя картотека росла, записи множились, идеи наслаивались одна на другую.

В январе ко мне пришел человек, которого я ждал особенно — Пафнутий Львович Чебышев, знаменитый математик, профессор Петербургского университета.

— Ваше высочество, — поклонился он. — Я наслышан о вашем интересе к науке. Чем могу быть полезен?

— Пафнутий Львович, — сказал я, — я читал ваши работы по теории механизмов. Вы занимаетесь созданием машин, которые могут выполнять сложные движения. Скажите, а можно ли создать машину, которая будет считать? Не просто складывать числа, а выполнять любые арифметические операции по заданной программе?

Чебышев удивленно поднял брови.

— Считать? Как человек?

— Да. Как человек, только быстрее и без ошибок.

— Интересная мысль, — задумчиво сказал он. — Механизмы Бэббиджа... Вы знаете о работах Чарльза Бэббиджа?

— Знаю, — кивнул я. — Аналитическая машина. Но она так и не построена.

— Не построена, — согласился Чебышев. — Потому что техника не позволяет. Нужны очень точные детали, очень сложные передачи. Но если подумать... если использовать не зубчатые колеса, а что-то другое...

— А что, если использовать электричество? — спросил я. — Электромагнитные реле. Они могут включаться и выключаться, пропускать ток или не пропускать. Если сделать много таких реле и соединить их определенным образом...

Чебышев смотрел на меня с изумлением.

— Ваше высочество, откуда у вас такие мысли?

— Из книг, Пафнутий Львович. Из книг и размышлений.

— Это гениально, — сказал он. — Абсолютно гениально. Если соединить реле в цепь, где каждое следующее срабатывает от предыдущего, можно моделировать логические операции. Да, да, я вижу это!

— Вы сможете этим заняться? — спросил я.

— Смогу, — твердо сказал он. — И найду учеников, которые продолжат.

Чебышев ушел, а я смотрел ему вслед и думал о том, что компьютерная эра может начаться на пятьдесят лет раньше. Если не на сто.

---

В феврале я получил письмо из Москвы. От профессора Николая Алексеевича Умова, физика, который занимался теорией электромагнитного поля.

«Ваше высочество, — писал он. — До меня дошли слухи о ваших встречах с учеными в Петербурге. Я позволяю себе предложить вам свою переписку и, если будет возможность, личную встречу. Занимаюсь я вопросами распространения энергии в пространстве и полагаю, что мои изыскания могут быть вам интересны».

Я ответил немедленно, приглашая Умова в Петербург. Через две недели мы встретились.

Николай Алексеевич оказался молодым человеком лет тридцати, с умным, внимательным взглядом. Говорил он тихо, но каждое слово было весомым.

— Ваше высочество, — начал он. — Я изучал работы Максвелла и пришел к выводу, что свет — это тоже электромагнитные волны. Но если так, то должны существовать волны другой длины — невидимые глазу, но способные проходить сквозь препятствия.

— Вы абсолютно правы, — сказал я. — И эти волны можно использовать для передачи сигналов.

Умов оживился.

— Вы тоже так думаете? Я писал об этом в своих статьях, но меня считают фантазером.

— Фантазеры двигают науку, Николай Алексеевич. Без фантазии нет открытий.

— Но как генерировать такие волны? — спросил он. — Как сделать так, чтобы они были достаточно мощными?

— Для начала — использовать искровой разрядник, — ответил я. — Разряд конденсатора создает колебания. А антенна излучает их в пространство.

— Антенна? Что это?

— Провод, поднятый высоко над землей. В книге я читал об этом, — соврал я. — Чем выше провод, тем лучше излучение.

Умов записывал, не поднимая головы.

— Ваше высочество, я должен проверить это на опыте. Мне нужно оборудование, лаборатория...

— Будет, — пообещал я. — Я поговорю с отцом. Мы создадим при Академии наук специальную лабораторию для изучения электромагнитных волн. Вы согласны ею руководить?

Умов поднял на меня сияющие глаза.

— Согласен ли я? Ваше высочество, это честь для меня!

---

В марте я добился аудиенции у отца. Александр Второй слушал меня с интересом, но и с некоторым сомнением.

— Никса, я понимаю твое увлечение наукой, — сказал он. — Это похвально. Но зачем такие траты? Лаборатория, оборудование, жалованье ученым — это тысячи рублей.

— Папа, — сказал я горячо. — Через двадцать лет эти тысячи обернутся миллионами. Если мы не будем развивать науку, нас обгонят европейцы. И тогда мы будем покупать их технологии, их машины, их оружие. А если мы создадим свое — будем продавать.

Отец задумался.

— Ты слишком молод, чтобы так рассуждать, — сказал он. — Но в твоих словах есть резон. Хорошо, я дам разрешение. Но с условием — ты будешь отчитываться мне лично о каждом потраченном рубле.

— Спасибо, папа!

— И еще, — добавил он. — Не забывай о других науках. История, право, языки — это тоже важно.

— Не забуду, папа. Обещаю.

---

Лаборатория открылась в мае. Разместили ее в здании Академии наук, выделили несколько комнат, закупили оборудование. Умов стал заведующим, Яблочков — его помощником. Якоби обещал консультировать.

На открытие собрался весь цвет петербургской науки. Чебышев, Ленц, Струве, Куторга — имена, которые я знал из учебников, теперь стояли передо мной живые.

— Ваше высочество, — сказал Умов, перерезая ленточку. — Мы сделаем все, чтобы оправдать ваше доверие. Россия будет первой в изучении электромагнитных волн.

Я улыбался и кивал, а сам думал о том, что через тридцать пять лет Попов действительно сделает Россию первой. Если, конечно, к тому времени не случится революция, не развалится империя, не погибнет все, что мы создаем.

— Господа, — сказал я, обращаясь к собравшимся. — Я хочу сказать вам одну вещь. Наука — это не просто знание. Это сила. Это возможность делать жизнь лучше. Это будущее нашей страны. Я верю, что вместе мы сможем изменить Россию. Сделать ее не только великой державой, но и великой цивилизацией. Спасибо, что вы здесь.

Они аплодировали. А я стоял и думал о том, что, может быть, у меня действительно получится.

---

Летом 1861 года произошло событие, которое всколыхнуло всю Россию — отмена крепостного права. Манифест 19 февраля был оглашен в церквях, зачитан на площадях, обсуждаем везде — от дворцов до крестьянских изб.

Я слушал чтение манифеста в Зимнем, стоя рядом с отцом. Он был бледен, но держался твердо.

— Никса, — шепнул он мне. — Это только начало. Самое трудное впереди.

— Я знаю, папа.

— Ты понимаешь, что теперь будет?

— Понимаю. Крестьяне недовольны, что земли мало. Помещики недовольны, что землю отобрали. Революционеры будут подстрекать к бунту. Нам нужно быть готовыми.

Отец посмотрел на меня с удивлением.

— Откуда ты это знаешь?

— Из книг, папа. И из разговоров с умными людьми.

— Ты прав, — вздохнул он. — Во всем прав. Но выбора у нас не было. Если бы мы не отменили крепостное право сверху, его отменили бы снизу. Кровью.

— Я знаю, папа. Вы сделали правильно.

После церемонии ко мне подошел Чичерин.

— Ваше высочество, — сказал он тихо. — Теперь начинается настоящая работа. Реформа — это не бумага. Реформа — это десятки лет труда. Крестьян надо поднимать, учить, приучать к свободе. Помещиков надо успокаивать, заставлять работать по-новому. Чиновников — контролировать, чтобы не воровали.

— Я готов, Борис Николаевич.

— Готовы, — кивнул он. — Я вижу. Но одной готовности мало. Нужно знание. Много знания. И терпение.

---

В августе я снова встретился с Яблочковым. Он приехал из лаборатории возбужденный, с какими-то бумагами в руках.

— Ваше высочество! Получилось! — закричал он с порога. — Мы смогли передать сигнал!

Я замер.

— Какой сигнал?

— Электрический! От одного прибора к другому, на расстояние тридцать саженей! Без проводов!

Я смотрел на него, не веря своим ушам. Радио? В 1861 году? Это невозможно. Или...

— Рассказывайте, Павел Николаевич!

Яблочков разложил бумаги.

— Мы с Николаем Алексеевичем делали опыты с искровым разрядником, как вы советовали. Подняли провод на крышу, второй провод — в другом конце двора. Когда пускали искру, стрелка прибора отклонялась! Правда, слабо, но отклонялась!

— А передавали что-нибудь осмысленное?

— Пока нет. Сигнал слишком слабый. Но главное — мы доказали, что это возможно!

Я сел в кресло, пытаясь осмыслить услышанное. Если они действительно передали сигнал на тридцать саженей — это на десять метров, — то это еще не радио в полном смысле. Но сам факт! На тридцать четыре года раньше Попова!

— Павел Николаевич, — сказал я. — Это грандиозно. Но никому не говорите пока. Продолжайте работать, улучшайте приборы. И записывайте все — даты, результаты, условия опытов. Это важно для истории.

— Для истории? — удивился он.

— Да. Потому что вы только что сделали шаг к величайшему изобретению века.

Яблочков ушел окрыленный. А я сидел и думал о том, что история действительно пошла по другому пути. Еще немного — и радио появится на полвека раньше. А значит, и все, что с ним связано — радиосвязь, радиовещание, электроника — тоже сдвинется в прошлое.

Что из этого выйдет — я не знал. Но чувствовал, что игра стоит свеч.

---

Осенью я познакомился еще с одним замечательным человеком — Владимиром Николаевичем Чиколевым, инженером-электриком, который занимался дуговыми лампами и прожекторами.

— Ваше высочество, — говорил он, показывая свои чертежи. — Я думаю, что электрический свет можно использовать не только для освещения городов, но и для военных целей. Представьте себе прожектор, который освещает поле боя ночью! Враг будет как на ладони.

— Отличная идея, Владимир Николаевич, — сказал я. — А вы думали о том, чтобы сделать прожектор вращающимся? Чтобы он мог освещать разные направления?

— Думал, — кивнул он. — Но там сложности с передачей тока на вращающуюся часть.

— А если использовать скользящие контакты? — предложил я. — Щетки, которые трутся о кольца?

Чиколев задумался.

— Это можно попробовать, — сказал он. — Я сделаю модель.

Через месяц он привез готовый прожектор. Маленький, но работающий. Луч света метался по комнате, выхватывая из темноты то портреты предков, то тяжелые драпировки, то лица присутствующих.

— Гениально! — воскликнул Саша, который присутствовал при демонстрации. — Никса, это же можно на корабли поставить!

— Можно, — согласился я. — И на крепости. И на железную дорогу.

Чиколев сиял.

— Ваше высочество, спасибо вам за идею! Я никогда бы не додумался до скользящих контактов.

— Пустяки, — отмахнулся я. — Главное — вы сделали.

---

В декабре ко мне пришел необычный посетитель. Молодой человек в простом сюртуке, с умным, но каким-то затравленным взглядом.

— Ваше высочество, — сказал он, — меня зовут Иван Федорович Александровский. Я художник, но увлекаюсь механикой. Я изобрел подводную лодку.

Я чуть не поперхнулся чаем. Подводная лодка? В 1861 году? В России?

— Рассказывайте, Иван Федорович.

Александровский развернул чертежи. Лодка была деревянной, с металлическими балластными цистернами, с двигателем на сжатом воздухе, с экипажем из нескольких человек.

— Я предлагаю ее военному ведомству, — говорил он. — Но меня не слушают, смеются. Говорят, что подводное плавание невозможно, что человек не может дышать под водой, что...

— Иван Федорович, — перебил я. — Ваша идея — гениальна. Подводные лодки будут, и они изменят войну на море. Но ваша конструкция... она несовершенна.

Он сник.

— Я знаю, ваше высочество. У меня нет средств на опыты, нет хороших материалов...

— Я помогу, — сказал я. — Но сначала вы должны кое-что изменить. Во-первых, двигатель. Сжатого воздуха хватит ненадолго. Нужен другой источник энергии. Я думаю, можно использовать электромотор.

— Электромотор?

— Да. И аккумуляторы. Батареи, которые можно заряжать на базе. Тогда лодка сможет ходить под водой часами.

Александровский смотрел на меня с изумлением.

— Но таких батарей нет, ваше высочество.

— Будут, — сказал я уверенно. — Якоби работает над ними. Через год-два появятся.

— А что еще?

— Во-вторых, вооружение. Пушки под водой бесполезны. Нужны торпеды — самодвижущиеся мины, которые выпускаются из труб и плывут к цели.

— Торпеды? — переспросил он. — Как это?

— Представьте себе сигару с двигателем и винтом. На носу — заряд взрывчатки. Лодка выпускает такую сигару, и она плывет прямо, пока не попадет во врага.

Александровский записывал, не поднимая головы.

— Ваше высочество, вы гений!

— Нет, — усмехнулся я. — Просто много читаю. И много думаю о будущем.

Мы проговорили до вечера. Я рассказал ему о принципах работы торпед, о перископах, о системах регенерации воздуха. Он слушал, раскрыв рот, и записывал.

— Иван Федорович, — сказал я на прощание. — Делайте лодку. Я добьюсь, чтобы вам дали средства. И помните — через двадцать лет подводный флот будет такой же важной частью флота, как и надводный.

— Я сделаю, ваше высочество, — пообещал он. — Обязуюсь сделать.

---

Новый, 1862 год мы встречали в тесном семейном кругу. Отец был усталым — реформа отняла много сил. Мать выглядела озабоченной — в Европе назревали какие-то конфликты. Саша был весел и беззаботен, как всегда.

— Никса, — сказал он, когда мы остались вдвоем. — Ты стал совсем другим. Раньше мы больше играли, больше смеялись. А теперь ты все с какими-то учеными, все с книгами.

— Вырос, Саша. Повзрослел.

— А мне с тобой скучно, — пожаловался он. — Ты все время занят.

Я обнял его.

— Прости, брат. Но так надо. Понимаешь, если я не сделаю то, что задумал, потом будет поздно. Очень поздно.

— А что ты задумал?

— Спасти Россию, — просто ответил я. — Спасти всех нас.

Саша посмотрел на меня серьезно.

— Тогда я буду помогать, — сказал он. — Чем смогу.

— Помогай, — улыбнулся я. — Учись, читай, думай. Это самая лучшая помощь.

Мы сидели у окна и смотрели на салют. В небе взрывались разноцветные огни, отражаясь в снегу.

— Красиво, — сказал Саша.

— Красиво, — согласился я. — И пусть так будет всегда.

---

В январе пришло известие, которое меня потрясло. В Лондоне умер принц Альберт, муж королевы Виктории. Ему было всего сорок два. Казалось бы, какое мне дело до английского принца? Но я знал, что его смерть изменит ход европейской истории. Виктория уйдет в траур на десятилетия, Англия замкнется в себе, а это повлияет на баланс сил в Европе.

— Ваше высочество, — Ольга застала меня задумчивым. — Вы о чем-то грустите?

— Об Англии, Оленька. Об истории. О том, как случайности меняют судьбы народов.

Она не поняла, но кивнула.

— Вы странный, ваше высочество. Всегда думаете о чем-то далеком.

— О будущем, Оленька. Только о будущем.

---

В феврале я снова встретился с Умовым. Он показал мне новые результаты.

— Ваше высочество, мы добились устойчивой передачи сигнала на сто саженей! — радостно сообщил он. — И научились различать точки и тире.

— Покажите!

Мы пошли в лабораторию. Умов установил передатчик в одной комнате, приемник — в другой. Нажал ключ — и на ленте приемного аппарата поползли точки и тире.

— Что это? — спросил я.

— Просто тестовый сигнал, ваше высочество. Мы пока не умеем передавать осмысленные сообщения.

— Научитесь, — сказал я. — Обязательно научитесь. А теперь представьте, что такие аппараты стоят на кораблях. Капитан может связаться с берегом, с другими кораблями, с адмиралом. Как изменится управление флотом!

Умов кивнул.

— Я думал об этом, ваше высочество. Но пока наш аппарат слишком громоздкий и ненадежный.

— Значит, надо делать меньше и надежнее. И быстрее. Время не ждет.

---

В марте я познакомился с человеком, который занимался совсем другой областью — химией. Александр Абрамович Воскресенский, профессор Петербургского университета, учитель Менделеева.

— Ваше высочество, — говорил он. — Химия — это будущее промышленности. Из каменного угля мы можем получать красители, лекарства, взрывчатку. Из нефти — керосин, масла, и еще бог знает что.

— А из нефти можно делать топливо для двигателей? — спросил я.

— Для каких двигателей?

— Для таких, где топливо сгорает внутри цилиндра, а не снаружи.

Воскресенский задумался.

— Теоретически — да. Нефть можно перегонять, получать легкие фракции, которые будут испаряться и воспламеняться. Но таких двигателей пока нет.

— Будут, — уверенно сказал я. — Обязательно будут. И тогда нефть станет важнее угля.

— Вы так думаете?

— Я знаю, Александр Абрамович. Знаю.

Воскресенский посмотрел на меня с уважением.

— Ваше высочество, вы мыслите не по годам. Откуда в вас эта прозорливость?

— Из книг, — улыбнулся я. — Из книг и наблюдений.

---

Апрель принес новые встречи. Я познакомился с Павлом Петровичем Мельниковым, инженером-путейцем, который строил железную дорогу Петербург-Москва. С Аполлоном Александровичем Скальковским, горным инженером, исследователем Урала. С Федором Федоровичем Петрушевским, физиком, занимавшимся оптикой.

Каждый из них был талантлив по-своему. Каждый мог бы сделать для России много, если бы имел поддержку. И я старался дать им эту поддержку — словом, деньгами, связями.

— Ваше высочество, — сказал мне однажды Чичерин. — Вы создаете вокруг себя целое движение. Люди едут в Петербург, чтобы встретиться с вами. Это хорошо, но это опасно.

— Чем опасно, Борис Николаевич?

— Тем, что у вас появляются враги. Те, кому не нравится ваша активность. Консерваторы, которые считают, что наследник не должен заниматься наукой. Чиновники, которые боятся, что вы отберете у них власть. Интриганы, которые всегда есть при дворе.

— Я знаю, — кивнул я. — Но не могу иначе. Если я не буду двигать науку, кто будет?

— Может быть, она и так двинется, своим ходом?

— Не успеет, — покачал я головой. — Россия отстает. Мы должны наверстывать, и быстро. Иначе нас сомнут.

Чичерин вздохнул.

— Вы упрямы, ваше высочество.

— Я русский, — усмехнулся я. — Это одно и то же.

---

Май я провел в поездках. Строганов организовал мне тур по заводам Петербургской губернии. Я смотрел, как льют чугун, как куют железо, как собирают машины. Говорил с мастерами, с инженерами, с рабочими.

— Тяжело? — спросил я одного старого литейщика.

— Тяжело, барин, — ответил он, вытирая пот с лица. — Но работаем. Куда ж денешься?

— А платят сколько?

— Кто сколько. Я, например, тридцать рублей в месяц получаю. Квартира казенная, харчи хозяйские. Жить можно.

— А сыновья где?

— Старший со мной работает, средний в ученье, младший пока дома.

— Грамотный?

— Я нет, а сыновья — да. Старшего в школу отдавал, теперь читать умеет. Для работы полезно.

Я смотрел на этого человека и думал о том, что через пятьдесят лет такие люди станут костяком рабочего класса. И если их не просветить, не дать им образования, они пойдут за любым агитатором.

— Спасибо, — сказал я. — За работу спасибо.

Он поклонился, удивленный, что наследник разговаривает с ним как с равным.

---

Лето 1862 года выдалось тревожным. В Петербурге начались пожары, подожгли Апраксин двор, поползли слухи о поджигателях-нигилистах. Арестовали Чернышевского, закрыли «Современник». В воздухе пахло революцией.

Я сидел в своей комнате и писал дневник.

«Сегодня 15 июня 1862 года. В стране неспокойно. Реформа дала крестьянам свободу, но не дала земли. Революционеры недовольны, консерваторы тоже. Отец мечется между реформами и реакцией. А я сижу здесь, в Зимнем, и думаю о том, как спасти эту страну от нее самой.

Мои ученые работают. Яблочков и Умов передали сигнал уже на версту. Александровский строит подводную лодку. Чебышев создает теорию механизмов. Воскресенский исследует нефть. Если так пойдет дальше, через десять лет Россия обгонит Европу в техническом развитии.

Но успеем ли мы? Хватит ли нам времени? Революция может грянуть раньше, чем мы подготовимся.

Я должен быть готов ко всему. И защитить тех, кто мне доверяет».

Я закрыл тетрадь и посмотрел в окно. Над Невой сгущались сумерки. Где-то в городе горели огни — то ли фонари, то ли пожары.

— Ольга! — позвал я.

— Да, ваше высочество.

— Завтра мы едем в Царское Село. Собирай вещи.

— Надолго?

— Не знаю. На всякий случай.

Она кивнула и вышла. А я остался один на один со своими мыслями.

Впереди было еще много лет. Много встреч, много открытий, много борьбы. Но главное — я был не один. Со мной были те, кто верил в будущее России. И вместе мы могли свернуть горы.

Или хотя бы попытаться.

---

Продолжение следует...