Николай Второй сын Александра Второго

Глава 11

Чистка

Часть 1. Тяжелый выбор

Сцена 1. Ночной разговор

Осень 1881 года выдалась тревожной. Петербург заливало дождями, Неву штормило, ветер срывал вывески и гнул фонарные столбы. В такую погоду хотелось сидеть дома, у камина, смотреть на огонь и слушать, как воет непогода за окном. Но я сидел в своем кабинете в Зимнем дворце и слушал не ветер, а Пантелея.

Пластун стоял передо мной навытяжку, как на смотре, но в его глазах была не солдатская тупость, а тревога. За десять лет службы я научился читать этого человека как раскрытую книгу. Если Пантелей тревожится — значит, есть причина.

— Ваше высочество, — начал он без предисловий, — я не спал три ночи. Думал. И пришел к вам.

— Говори, Пантелей, — я отложил бумаги. — Что случилось?

— То же, что и всегда, — он поморщился, подбирая слова. — Крамола. Только теперь она не дурацкая, как раньше. Раньше они с бомбами на царя шли, как бараны, — их и брали легко. А теперь поумнели. В подполье ушли, ячейки законспирировали, связи наладили. Мы многих переловили, но корень остался.

— «Черный передел»? — уточнил я.

— Не только, — Пантелей покачал головой. — «Черный передел» — это так, ширма. Под ним еще есть структура. Мы вышли на след через Киев, через Одессу, через Москву. Везде одно и то же: люди пропадают, потом всплывают в подполье, потом исчезают снова. И готовят, ваше высочество. Готовят.

Он выложил на стол папку. Я открыл. Внутри были рапорты агентов, схемы связей, фотографии (наши лаборатории уже научились делать приличные снимки), списки имен. Много имен.

— Это только верхушка, — пояснил Пантелей. — Те, кого мы знаем. А есть еще те, о ком только догадываемся. Студенты, адвокаты, инженеры, даже несколько офицеров. Они не просто хотят царя убить. Они хотят систему сломать. И вы, ваше высочество, для них — главная цель.

Я молчал, перелистывая страницы. Лев Тихомиров, Мария Ошанина, Александр Михайлов, Вера Фигнер — знакомые имена из моей прошлой жизни. В моей истории они охотились на Александра II и добились своего. Здесь, после разгрома 1876 года, они уцелели, затаились и теперь целились в меня.

— Умные люди, — сказал я задумчиво. — Очень умные. Опасные.

— Именно, ваше высочество, — Пантелей шагнул ближе. — И поэтому я пришел. Мы можем ловить их поодиночке, брать с поличным, судить. Но пока мы будем ловить, они успеют ударить. Бомба, выстрел, яд — способов много. А вы один. И семья у вас.

Он замолчал, давая мне время осознать сказанное.

— Что ты предлагаешь, Пантелей? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Превентивные меры, — жестко сказал пластун. — Не ждать, пока они ударят, а бить первыми. Убирать тех, кого мы точно знаем, кто точно готовит зло. Без суда. Без шума. Тихо, чисто, чтобы никто не понял.

— Ты предлагаешь мне стать убийцей, Пантелей? — я поднял на него глаза.

— Я предлагаю вам, ваше высочество, защитить Россию, — ответил он, не отводя взгляда. — Эти люди — не политические противники. Это враги. Они не пойдут на компромисс, не сдадутся, не раскаются. Их можно только уничтожить. Или они уничтожат вас. А заодно — вашу жену, ваших детей, вашего отца, вашего брата. И все, что вы построили, рухнет.

В кабинете повисла тишина. Я смотрел на пластуна и видел перед собой не просто солдата, а человека, который прошел через ад, который убивал и видел смерть, который знал цену жизни. И он был прав.

— Ты понимаешь, что ты просишь? — тихо спросил я. — Это будет террор. С нашей стороны. Мы станем такими же, как они.

— Нет, ваше высочество, — твердо ответил Пантелей. — Они убивают без разбора, ради идеи. А мы будем убирать только тех, кто точно виновен, точно готовит смерть. Это не террор, это хирургия. Грязная, страшная, но необходимая.

Я встал и подошел к окну. За стеклом хлестал дождь, фонари качались на ветру, тени метались по площади. Где-то там, в темноте, сидели люди и чертили планы моей смерти. Смерти моей жены. Моих детей.

— У них есть конкретные планы? — спросил я, не оборачиваясь.

— Есть, — голос Пантелея был глух. — Мы перехватили шифровку из Москвы. Готовят покушение на вас во время поездки в Нижний Новгород на открытие ярмарки. Бомба под мостом, по которому поедет ваш экипаж. Уже заложена взрывчатка, ждут только сигнала.

Я закрыл глаза. Нижний Новгород. Через месяц. Тысячи людей, праздник, открытие, а под мостом — адская машина.

— Кто готовил? — спросил я.

— Группа Михайлова. Он сам, плюс пятеро исполнителей. Мы знаем всех. Можем взять с поличным, но тогда шум, суд, газеты, Европа завопит о русском деспотизме. А можем...

— Убрать тихо, — закончил я за него.

— Да.

Я долго молчал. В моей голове боролись два человека. Историк, который знал цену правам человека, цену законности, цену европейского общественного мнения. И цесаревич, который отвечал за миллионы людей, за семью, за будущее страны.

— Пантелей, — сказал я наконец, — у меня есть выбор?

— Выбор есть всегда, ваше высочество, — ответил он. — Но правильный выбор бывает только один.

Я повернулся к нему.

— Делай. Но так, чтобы никто не узнал. Никогда. Никаких следов. Это наш с тобой грех. Только наш.

Пантелей кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение, но тут же исчезло.

— Будет исполнено, ваше высочество. Я сам поведу группу.

— Нет, — остановил я его. — Ты будешь здесь. Ты мне нужен живым и чистым. Найди людей. Таких, как ты. Которые умеют молчать и умеют делать. И которые не подведут.

— Есть такие, — сказал Пантелей. — Пластуны. Несколько человек из моей станицы. Они никому не скажут.

— Хорошо. Иди.

Он ушел. А я остался стоять у окна и смотреть на дождь. Только сейчас я заметил, что руки у меня дрожат.

---

Часть 2. Первая кровь

Сцена 2. Исчезновения

Через неделю после разговора с Пантелеем в Москве пропал человек. Звали его Александр Михайлов. Организатор, лидер, мозг подполья. Он вышел из дома вечером, чтобы встретиться с курьером, и не вернулся.

Сначала его товарищи не забеспокоились — мало ли что, мог задержаться, мог уйти на конспиративную квартиру. Но через день не пришел на связь никто из его группы. Еще через день — исчезли двое исполнителей, которые должны были закладывать взрывчатку под мостом в Нижнем.

К концу недели из пяти человек, готовивших покушение, в живых остался только один, самый молодой, который в последний момент уехал к родственникам в деревню и тем спасся. Но и его нашли через две недели — утонул в пруду, якобы случайно.

В Одессе исчезли трое. В Киеве — четверо. В Харькове — двое. Люди пропадали без следа, бесследно, как в воду канули. Ни тел, ни записок, ни свидетелей. Только глухая тишина.

Подполье запаниковало. Впервые за многие годы революционеры почувствовали себя не охотниками, а дичью.

Сцена 3. Разговор с братом

— Никса, — Саша ворвался ко мне в кабинет без стука, что было на него совсем не похоже. — Ты знаешь, что в Москве творится?

Я поднял глаза от бумаг.

— А что творится?

— Люди пропадают, вот что! — он сел в кресло напротив и уставился на меня в упор. — Наши люди. Из Третьего отделения докладывают: в разных городах исчезают лица, причастные к крамоле. Исчезают бесследно. Никто ничего не знает, никто ничего не видел. Полиция в тупике.

Я спокойно смотрел на брата.

— Может, они просто ушли в глубокое подполье? Такое бывает.

— Никса, не темни, — Саша понизил голос. — Ты думаешь, я дурак? Я знаю, что ты встречался с Пантелеем. Я знаю, что он тебе докладывал. И я знаю, что после этого начались исчезновения.

Я молчал. Саша ждал.

— Это ты, да? — спросил он наконец. — Ты их убираешь.

— Саша, — сказал я тихо, — сядь ровно и послушай.

Он сел, но глаз не отвел.

— У них был план, — сказал я. — Взорвать меня в Нижнем Новгороде. Под мостом заложили динамит. Пять человек готовили. Ты знаешь, что было бы потом?

— Знаю, — кивнул Саша. — Но...

— Никаких «но», — перебил я. — Дальше — больше. После меня — отец. Потом ты. Потом мои дети. Они не остановятся. Они хотят уничтожить нас всех. Уничтожить Россию. Развалить империю, пустить кровь, устроить хаос. Я не могу этого допустить.

— Но закон! — воскликнул Саша. — Суд! Мы же не варвары!

— Закон, — горько усмехнулся я. — Саша, милый, закон работает с теми, кто его признает. А эти люди не признают ничего. Им плевать на закон. Они будут убивать, пока их не остановят. Или пока они не убьют нас.

Брат молчал. Я видел, как в нем борются воспитание, вера в справедливость и понимание моей правоты.

— Ты уверен, что они виновны? — спросил он наконец.

— Абсолютно. Пантелей дал мне доказательства. Шифровки, имена, адреса, планы. Все это есть. Если хочешь, покажу.

Саша покачал головой.

— Не надо. Я тебе верю. Но... Никса, это страшно. Мы становимся похожи на них.

— Нет, — твердо сказал я. — Мы не убиваем детей. Не взрываем театры. Не стреляем в толпу. Мы убираем тех, кто точно, стопроцентно готовил смерть. Это война, Саша. Только война без мундиров.

Он долго сидел молча. Потом встал, подошел ко мне и положил руку на плечо.

— Я с тобой, Никса, — сказал он. — Что бы ни было. Но знай: это грех. Тяжелый грех.

— Знаю, — ответил я. — И беру его на себя.

---

Часть 3. Система

Сцена 4. Организация

Пантелей создал структуру. Она не имела названия, не имела бумаг, не имела официального статуса. Это был просто круг людей, связанных круговой порукой и личной преданностью.

Ядро составляли четверо кубанских казаков-пластунов, служивших со мной еще с семидесятых: Пантелей, Игнат, Митрофан, Анисим. Каждый из них привел по двое-трое надежных людей из своей станицы — тех, кто умел стрелять без промаха, ходить бесшумно и молчать до смерти.

Они не носили формы, не имели документов, не получали жалования в обычном смысле. Деньги шли через подставные счета, через благотворительные фонды, через частные пожертвования "неизвестных патриотов". Официально этих людей не существовало.

— Ваше высочество, — докладывал Пантелей на наших еженедельных встречах, — за месяц обработали двадцать три цели. Все подтвержденные, все с поличным. Ни одного сбоя.

— Семьи? — спрашивал я.

— Оставляем. Деньги передаем анонимно, якобы от "друзей". Никто не знает правды.

— Хорошо. Дальше.

Я не спрашивал деталей. Не хотел знать. Мне достаточно было знать, что враги исчезают, а моя семья в безопасности.

Сцена 5. Жертва и палач

Однажды ночью мне не спалось. Я вышел в коридор и столкнулся с Пантелеем, который как раз возвращался с ночного дежурства.

— Не спится, ваше высочество? — спросил он.

— Не спится, Пантелей. Присядь.

Мы сели на подоконник в пустом коридоре. За окном была темень, только редкие фонари освещали дворцовую площадь.

— Тяжело? — спросил я.

— Кому? — не понял он.

— Тебе. Им. Вашим людям.

Пантелей помолчал, глядя в темноту.

— Разное бывает, ваше высочество. Иногда легко — когда знаешь, что гада убрал, который детей взрывать собирался. Тогда совесть молчит. А иногда... — он запнулся.

— Что иногда?

— Иногда попадаются молодые совсем. Студенты. Двадцать лет, восемнадцать. Глаза горят, в бога не верят, в царя не верят, только в свою идею. Им бы жить да жить, а они бомбы носят. Или листовки печатают. Или деньги собирают для террора. И смотришь на него — а он же не зверь еще. Он заблудший. А приказ есть.

— Трудно? — спросил я.

— Трудно, — кивнул Пантелей. — Но потом вспоминаю, как вы после Плевны над ранеными сидели. Как солдатам своим руки грели. Как детям помогали. И думаю: если этих не убрать, они до ваших детей доберутся. И тогда легче становится.

Я молчал. Что я мог сказать? Этот человек взял на себя грязную работу, которую я не мог делать сам. Он стал моим палачом, моей тенью, моим грехом.

— Спасибо тебе, Пантелей, — сказал я просто.

— Не за что, ваше высочество, — ответил он. — Я присягу давал. И не только царю, но и России. А вы — Россия и есть. Теперь.

Я не стал спорить.

Сцена 6. Удар по центру

К зиме 1882 года подполье было обезглавлено. Исчезли почти все лидеры "Черного передела", несколько ключевых фигур "Народной воли" (несмотря на формальный роспуск, они продолжали действовать), десятки исполнителей, связных, содержателей конспиративных квартир.

Оставшиеся в панике бежали за границу — в Швейцарию, во Францию, в Англию. Там, в эмигрантских кругах, они кляли русский деспотизм, проклинали цесаревича-убийцу, писали гневные статьи в газеты. Но Европа, наученная горьким опытом (кто забудет британскую эскадру на дне Босфора?), не спешила верить этим крикам.

— Русские воюют с террористами, — писали лондонские газеты. — Это их внутреннее дело.

— Цесаревич Николай проводит жесткую, но необходимую чистку, — вторили берлинские.

— Россия наводит порядок, — одобрительно кивали в Вене.

Общественное мнение Европы, подогретое страхом перед русским оружием и русскими "адскими машинами", молчало.

---

Часть 4. Цена победы

Сцена 7. Тень на душе

Но внутри меня что-то надломилось. Я по-прежнему работал, встречался с министрами, инженерами, военными. Я ездил на стройки, запускал новые заводы, принимал парады. Я улыбался Дагмар, играл с детьми, шутил с Сашей. Но ночами я не спал.

Перед глазами вставали лица. Я никогда не видел тех, кого убирал Пантелей, но я знал их имена, их биографии, их судьбы. Среди них были фанатики и убийцы, но были и заблудшие, и случайные, и просто глупые молодые люди, которых засосала страшная машина революции.

Однажды ночью мне приснился сон. Я стоял на краю огромной ямы, полной тел. Они смотрели на меня мертвыми глазами и молчали. А я не мог отвести взгляд.

Я проснулся в холодном поту. Рядом спала Дагмар. Я смотрел на ее лицо, освещенное лунным светом, и думал: ради нее. Ради детей. Ради страны. Это того стоило.

Но легче не становилось.

Сцена 8. Исповедь

Весной 1882 года я поехал в Сергиев Посад, в Троице-Сергиеву лавру. Официально — на богомолье, с семьей. Неофициально — искать ответа.

Старец, к которому меня привели (я не спрашивал имени), был древним, высохшим, с глазами, которые, казалось, видели насквозь. Он выслушал мою сбивчивую исповедь (я не называл имен, не говорил деталей, просто сказал, что брал на душу грех убийства ради спасения) и долго молчал.

— Чадо, — сказал он наконец, — ты правитель. На тебе ответ за миллионы. Ты не можешь жить как простой человек. Твой долг — защищать. Даже ценой греха.

— Но грех остается грехом, — сказал я.

— Остается, — кивнул старец. — И ответ за него ты понесешь. Но если бы ты не взял этот грех, кто-то другой взял бы грех смерти невинных. Твоих детей. Твоей жены. Тысяч людей, которые погибли бы в смуте. Выбирай, какой грех легче.

— Мне не легче, — сказал я.

— Не должно быть легче, — ответил он. — Кому легко убивать, тот уже не человек. Ты страдаешь — значит, ты жив. Значит, душа твоя не окаменела. Молись. И живи дальше. Делай свое дело.

Я вышел из кельи и долго стоял на паперти, глядя на золотые купола. Где-то внизу, в лаврском дворе, Дагмар с детьми кормила голубей. Ольга смеялась, Саша-младший пытался поймать птицу за хвост. Обычная сцена, обычная жизнь.

Ради этого стоило брать грех на душу.

Сцена 9. Новая волна

К лету 1882 года волна исчезновений пошла на спад. Подполье было выкошено под корень. Оставшиеся в живых бежали, затаились, перестали подавать признаки жизни. Террористическая угроза, висевшая над Россией два десятилетия, исчезла.

Но на смену ей пришла другая. В эмигрантских кругах зрела месть. В Лондоне, в Париже, в Цюрихе собирались группы, клявшиеся отомстить "кровавому цесаревичу". Они писали прокламации, собирали деньги, искали способы проникнуть в Россию.

— Ваше высочество, — докладывал Пантелей, — наши люди в Европе сообщают: готовятся новые люди. Не наши, не русские, а иностранцы. Поляки, евреи, даже несколько немцев. Их нанимают эмигранты, чтобы убить вас здесь или за границей.

— За границей я бываю редко, — заметил я.

— Но бываете. И они знают. Следят за каждым вашим шагом.

Я задумался. Европейские гастроли, дипломатические визиты, семейные поездки — все это становилось опасным. Но прятаться в Зимнем дворце, как в крепости, я не мог. Россия требовала моего присутствия в разных концах страны.

— Усильте охрану в поездках, — приказал я. — И работайте с агентурой за границей. Мне нужно знать, кто они, где они, что планируют. И если понадобится...

— Понял, ваше высочество, — кивнул Пантелей. — Граница не стена. Наши люди тоже могут ездить.

Я кивнул. Круг замыкался. Мы начали охоту на террористов в России, а теперь придется охотиться на них в Европе. Это было опасно, это могло вызвать международный скандал, но другого выхода я не видел.

---

Часть 5. Финал главы

Сцена 10. Семейный вечер

В декабре 1882 года мы встречали Рождество в Аничковом дворце. Саша с женой, Дагмар с детьми, несколько близких друзей. Елка горела огнями, пахло хвоей и мандаринами.

Ольга, которой уже исполнилось восемь, читала стихи. Саша-младший, семилетний крепыш, с важным видом раздавал подарки. Дагмар сидела рядом со мной на диване и улыбалась.

— Ты какой-то усталый, — тихо сказала она. — Опять работа?

— Опять, — кивнул я.

— Никса, — она взяла мою руку в свои, — ты слишком много берешь на себя. Дай другим. У тебя есть министры, есть брат, есть отец. Ты не должен тащить все один.

— Должен, Минни, — ответил я. — Потому что если не я, то кто? Они хорошие люди, но они не видят того, что вижу я. Не знают того, что знаю я.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты так и не рассказал мне, — сказала она. — Что ты видишь? Что ты знаешь?

— Когда-нибудь расскажу, — пообещал я. — Когда дети вырастут. Когда Россия станет достаточно сильной, чтобы выдержать правду.

— Я подожду, — кивнула она.

Подошла Ольга.

— Папа, пойдем смотреть, что Дед Мороз принес!

— Идем, дочка.

Я встал и пошел к елке. На меня смотрели счастливые лица моей семьи. Ради них я убивал. Ради них я брал грех на душу. Ради них я буду жить дальше.

За окнами Аничкова дворца падал снег. Петербург готовился к празднику. Россия готовилась к новому году. А я готовился к новым битвам — с внешними врагами, с внутренними, с самим собой.

---