Николай Второй сын Александра Второго

Глава 25

Канун грозы

Январь 1916 года выдался на редкость снежным. Из окон моего кабинета в Зимнем дворце открывался вид на заснеженную Дворцовую площадь, где дворники и солдаты с утра расчищали сугробы, наметенные за ночь. Невский тонул в белой мгле, фонари горели даже днем, и город казался огромным заснеженным лабиринтом, притихшим в ожидании чего-то неизбежного.

Я стоял у окна, грея ладони о чашку с горячим шоколадом, и думал о том, как странно устроена память. Иногда мне казалось, что вся моя прежняя жизнь — та, что осталась в двадцать первом веке, в теле пожилого историка с больным сердцем и горой неопубликованных рукописей, — была лишь сном. А эта — настоящая. Здесь, в этом теле, которое после всех испытаний и тренировок чувствовало себя сорокалетним, хотя паспорт говорил о другом. Здесь, в этом мире, который я менял так старательно, так осторожно, так порой безжалостно, что сам порой удивлялся, как далеко зашли перемены.

— Ваше Величество, — голос камердинера вырвал меня из задумчивости. — Генерал Пантелей Иванович просит аудиенции. Говорит, срочно.

Я поставил чашку на столик. Пантелей не любил слова «срочно». Если он его употреблял, значит, случилось именно то, чего мы так долго ждали.

— Пусть войдет.

Пантелей появился в дверях бесшумно, как всегда. Этому человеку было уже под семьдесят, но возраст словно не брал его. Кряжистый, сухой, с лицом, изрезанным морщинами и сабельным шрамом через всю щеку, он сохранял выправку молодого пластуна и ту особую, звериную осторожность, которая позволяла ему выживать там, где гибли десятки. В руках он держал кожаную папку, туго набитую бумагами.

— Садись, Пантелей. Судя по лицу, новости не из приятных.

— Не из приятных, государь, — он опустился в кресло напротив моего стола, положил папку на колени. — Игра началась. Сегодня ночью — три происшествия. Варшава, Тифлис, Владивосток.

Я молча ждал продолжения. Пантелей раскрыл папку, достал телеграммы.

— В Варшаве, на вокзале, взорван поезд с новобранцами, следовавший в Гродно. Тридцать семь погибших, больше сотни раненых. Взорван изнутри, государь. Кто-то пронес взрывчатку в вагон. Наши люди уже работают, но поляки... — он поморщился, — там снова неспокойно. Немцы явно подогревают недовольство.

Я кивнул. Польша после разгрома Германии отошла к нам, но настроения там всегда были сложными. Мы дали им широкую автономию, свой сейм, свое самоуправление, но память о разделе Речи Посполитой жила в сердцах. Немцы, униженные, потерявшие Эльзас и Лотарингию, Восточную Пруссию и Силезию, искали способы досадить нам. Поддержка польских националистов была одним из самых очевидных.

— Что в Тифлисе?

— Там хуже, — Пантелей протянул следующую телеграмму. — Нападение на пограничный пост близ Карса. Двадцать казаков вырезаны. Работа профессионалов. Судя по оружию и почерку — англичане. Своих людей, возможно, и не было, но инструкторы — точно их. Турецкие диверсанты, обученные и экипированные с иголочки.

Карс. Мы взяли его еще в ту войну, в семьдесят восьмом, а потом закрепили за собой окончательно после разгрома Турции. Там жили армяне, греки, русские, турки. Граница с остатками Османской империи проходила в горах, и англичане, окопавшиеся в Турции, фактически как оккупанты, делали все, чтобы эта граница никогда не стала спокойной.

— И Владивосток, — Пантелей вздохнул. — Там не диверсанты. Там хуже. Японская эскадра замечена в нейтральных водах, но слишком близко к нашим территориальным. Командир порта запросил инструкции. Пока они не нарушили границу, но если нарушат, наши корабли готовы к бою.

Я поднялся из-за стола и подошел к огромной карте мира, висевшей на стене. Красным цветом была залита Россия — от Вислы до Аляски, от Северного Ледовитого океана до Персидского залива. Синим — владения Британии. Зеленым — то, что осталось от Германии. Желтым — Япония. И везде, по всему периметру моей империи, эти цвета соприкасались, терлись друг о друга, готовые вспыхнуть.

— Три точки, — сказал я тихо. — Запад, юг, восток. И все в одну ночь. Ты понимаешь, что это значит, Пантелей?

— Понимаю, государь. Это не случайность. Это проверка. Они хотят увидеть, как мы отреагируем.

— Или они хотят, чтобы мы распылили силы, — добавил я. — Запад — чтобы мы бросили войска в Польшу. Юг — чтобы мы усилили гарнизоны в Закавказье. Восток — чтобы мы держали флот во Владивостоке, а не в проливах. А потом...

— А потом они ударят там, где мы не ждем, — закончил Пантелей.

Я смотрел на карту. Англия. Конечно, Англия. За их спинами не было видно, но я знал точно: за каждой диверсией, за каждым убитым солдатом, за каждым взрывом стоят лондонские джентльмены в дорогих костюмах, которые никогда не пачкают руки кровью. Они только подписывают чеки, отдают приказы, плетут интриги. И их главная цель — мы. Россия, которая посмела стать сильнее, чем они позволяли. Россия, которая выиграла войну, которую они планировали вести десятилетиями. Россия, которая отобрала у них проливы, персидскую нефть и влияние в мире.

— Что прикажете, государь? — голос Пантелея вывел меня из раздумий.

— Усилить охрану границ. Привести войска в приграничных округах в повышенную готовность, но без паники. Флоту — патрулирование. И Пантелей...

— Да, государь?

— Мне нужны имена. Мне нужны те, кто стоит за этими диверсантами в Польше, Турции и Японии. Где базы, кто финансирует, кто инструктирует. Разведка должна работать. Твои люди должны работать. И если найдешь англичан...

Я замолчал, глядя ему в глаза. Он понял без слов. Пантелей знал, что значит работать без оглядки на международное право.

— Будет исполнено, — он поднялся, пряча папку. — Разрешите идти?

— Иди. И будь осторожен. Ты мне нужен живым.

Он усмехнулся одними уголками губ и вышел так же бесшумно, как появился.

Я остался один перед картой. Где они ударят? Через месяц, через два, через полгода? Они не простят нам Персии. Они не простят нам проливов. Они не простят того, что русский флаг развевается над Босфором, что русские гарнизоны стоят в Дарданеллах, что русские инженеры бурят скважины в Персии, а русские золотодобытчики моют золото на Юконе.

В дверь тихо постучали, и, не дожидаясь ответа, вошла Дагмар.

— Никса, ты опять не спишь? — она подошла, обняла меня со спины, прижалась щекой к спине. — Уже утро скоро, а ты даже не ложился.

— Прости, дорогая. Много работы.

— Знаю, — она вздохнула. — Пантелей приходил? Я видела его в коридоре. Что-то серьезное?

Я повернулся к ней, обнял в ответ. Ей было уже под пятьдесят, но она сохранила ту красоту, за которую я полюбил ее когда-то. Датская принцесса, ставшая русской императрицей, родившая мне троих детей, прошедшая со мной через все. И, наверное, единственный человек на земле, который знал обо мне почти все.

— Начинается, Дагмар, — сказал я тихо. — То, к чему мы готовились все эти годы. Они не выдержали. Они начали.

Она подняла на меня глаза, и в них не было страха. Только спокойная решимость женщины, которая тридцать пять лет живет рядом с человеком, изменившим мир.

— Мы готовы, — сказала она просто. — Ты все сделал правильно. И Саша готов, и армия готова, и народ за тебя. Что бы ни случилось, мы выстоим.

Я поцеловал ее в лоб. Иногда мне казалось, что она сильнее меня. Что это она — настоящий каменный фундамент нашей семьи, а я лишь фасад.

— Иди отдыхай, — сказал я. — Я скоро приду.

Она кивнула и вышла. А я снова повернулся к карте.

Следующие две недели стали проверкой на прочность для всей империи.

Провокации множились как грибы после дождя. В Прибалтике неизвестные подожгли несколько складов с зерном. На Кавказе снова активизировались абреки — горские банды, щедро финансируемые из-за кордона. В Финляндии прошли митинги под лозунгами автономии, которые, как выяснила наша разведка, оплачивались немецкими марками. В Маньчжурии японцы начали стягивать войска к границе, официально — на учения, неофициально — готовясь к вторжению.

Я работал по двадцать часов в сутки. Заседания Совета министров, совещания в Генштабе, бесконечные телеграммы, донесения, рапорты. Пантелей приносил новые сведения каждый день, и картина становилась все более тревожной.

Англичане не просто финансировали врагов. Они создавали единую сеть, координировали действия из единого центра. Японские диверсанты, переодетые китайцами, проникали в Маньчжурию. Турецкие отряды, экипированные английскими винтовками, резали наши пограничные посты. Немецкие инструкторы учили поляков делать бомбы. И все это — одновременно, чтобы мы разрывались, не зная, где главный удар.

Главный удар, как я понимал, будет там, где мы меньше всего ждем. И где у нас самое уязвимое место.

Я перебирал в голове возможные варианты. Проливы? Там у нас сильный гарнизон, флот, береговые батареи. Англичане могут попытаться высадить десант, но это будет стоить им огромных потерь. Персия? Там Скобелев, он держит оборону, и англичане уже попробовали — под Ширазом их разбили наголову. Маньчжурия? Япония сильна, но наш Тихоокеанский флот, подкрепленный подлодками, не даст им повторить фокус с Порт-Артуром в той реальности. Балтика? Германия может попытаться, но наш флот там тоже не слаб, да и Кронштадт неприступен.

Где же? Где та точка, ударив по которой, они смогут нанести нам максимальный урон?

Ответ пришел через три дня.

Пантелей ворвался ко мне в кабинет среди ночи, без доклада, что было на него совсем не похоже.

— Государь! — лицо его было белым как мел. — Беда. Аляска.

Я вскочил с кресла, мгновенно проснувшись.

— Что?

— Японцы. Эскадра подошла к Ситке. Высадили десант. Город горит. Наш гарнизон — всего две роты, они держатся, но силы неравны.

Аляска. Вот оно. Вот куда они ударили.

Я подбежал к карте. Аляска — наш дальний форпост, отделенный от основной территории тысячами верст тайги и океана. Золото, пушнина, рыба — все это было важно, но главное — символическое значение. Аляска, которую мой отец, император Александр II, хотел продать американцам, но которую я уговорил его оставить. Аляска, ставшая символом нашей новой политики — не отдавать ни пяди русской земли.

И теперь японцы, эти маленькие желтые человечки, которых мы разбили двадцать лет назад, посмели высадиться на нашей земле. Посмели жечь русские города. Посмели убивать русских солдат.

Я почувствовал, как в груди поднимается знакомая, ледяная ярость. Та самая, которая помогала мне принимать трудные решения. Та, которая заставляла Пантелея убирать террористов одного за другим. Та, перед которой трепетали министры и генералы.

— Сколько кораблей? — спросил я ровным голосом.

— Десять вымпелов, государь. Два броненосца, четыре крейсера, остальные миноносцы. Наших там нет — основные силы флота в Петропавловске и Владивостоке. Помочь не успеем — пока дойдем, Ситка падет.

— Не падет, — сказал я. — Вызови ко мне Макарова и адмирала Алексеева. Немедленно.

Они явились через полчаса — заспанные, но уже в форме, с красными от бессонницы глазами. Макаров — легендарный адмирал, победитель при Босфоре, создатель торпедных катеров, человек-легенда. Алексеев — начальник Главного морского штаба, опытный стратег.

— Господа, — я не стал тратить время на приветствия. — Японцы атаковали Ситку. Что мы можем сделать?

Макаров подошел к карте, мгновенно оценив обстановку.

— Государь, наши основные силы на Тихом океане — Владивосток и Петропавловск. Если выдвинуть эскадру из Владивостока, они будут у Ситки через две недели, не раньше. За это время японцы успеют взять город, разграбить его и уйти. На перехват их мы не выйдем — океан велик.

— Значит, они выбрали идеальную цель, — мрачно сказал Алексеев. — Удар по самому слабому месту. На Аляске у нас мало войск, флот далеко, береговые батареи слабы.

— А если из Петропавловска? — спросил я.

— Те же сроки, государь. И даже больше — зимние шторма замедлят движение.

Я смотрел на карту. Ситка горела. Русские солдаты умирали. А я, император величайшей державы мира, ничего не мог сделать, чтобы спасти их прямо сейчас.

Но я мог сделать другое. Я мог заставить японцев заплатить такую цену, что их внуки будут проклинать этот день.

— Макаров, — сказал я тихо. — А если мы ударим не по Ситке?

Он поднял голову, в глазах блеснул интерес.

— То есть, государь?

— Японцы напали на Аляску. Они хотят, чтобы мы бросили все силы на спасение Ситки, оголили другие направления, а потом ударили там, где мы не ждем. Но они не учли одного.

— Чего, государь?

— Они не учли, что у нас есть оружие, которого нет у них. И что мы можем ударить так, что они этого не выдержат.

Я подошел к своему столу, достал из ящика папку с грифом «Совершенно секретно». Внутри были чертежи, расчеты, докладные записки. То, над чем мы работали последние два года в глубокой тайне.

— Вот, — сказал я, кладя папку на стол. — Баллистические ракеты. Наши «изделия».

Макаров и Алексеев переглянулись. О ракетной программе знали немногие. Артемьев, Циолковский, несколько инженеров, я и Пантелей. Даже министры не были в курсе всех деталей.

— Государь, — осторожно сказал Алексеев. — Ракеты... это, конечно, прорыв. Но их дальность... последний пуск был на сто двадцать верст. До Японии — тысячи верст. До их флота у Ситки — тоже далеко.

— До их флота у Ситки — далеко, — согласился я. — Но до их городов? До Токио? До Иокогамы?

В комнате повисла тишина. Даже Макаров, человек не робкого десятка, побледнел.

— Государь, вы хотите... ударить по японским городам? — голос Алексеева дрогнул.

— Я хочу, — сказал я медленно, — чтобы они поняли: нападать на Россию — смертельно опасно. Я хочу, чтобы каждый японский адмирал, каждый министр, каждый генерал знал: если они посмеют тронуть наш город, наш город в ответ исчезнет с лица земли. Я хочу, чтобы они боялись. По-настоящему боялись. Так, как боялись германцы наших «катюш» с напалмом. Только сильнее.

— Но государь, — Алексеев все еще пытался возражать. — Это же война без правил. Это же... Европа нас не поймет. Англия...

— Англия, — перебил я, — уже воюет с нами. Она просто не объявила войну официально. Японские корабли, атакующие Ситку, построены на английских верфях. Японские офицеры обучались в английских академиях. Английское золото оплачивает эту авантюру. И когда я ударю по Японии, Англия взвоет. Но сделать ничего не сможет. Потому что у них нет такого оружия. И не будет еще лет десять, а то и двадцать.

Я помолчал, глядя на них.

— Господа, я не хочу убивать мирных жителей. Я не монстр. Но я — император. И моя главная обязанность — защищать свой народ. Если я позволю японцам безнаказанно жечь русские города, завтра то же самое сделают немцы в Польше, а послезавтра англичане в Персии. У нас просто не хватит армии, чтобы защитить все границы. Нам нужно оружие сдерживания. Оружие, которое заставит врагов думать, прежде чем нападать.

Макаров молчал. Алексеев кусал губы.

— Сколько ракет у нас есть? — спросил наконец Макаров.

— Четыре боевых образца, — ответил я. — С дальностью сто двадцать — сто пятьдесят верст. Заправлены, готовы к пуску. Полигон под Архангельском.

— Под Архангельском? — удивился Алексеев. — Но до Японии...

— Ракеты мы запустим не из-под Архангельска, — усмехнулся я. — Мы перебросим их во Владивосток. По Транссибу. Это займет дней десять. Как раз к тому моменту, когда японцы, взяв Ситку, начнут праздновать победу.

— Десять дней, — задумчиво сказал Макаров. — А что делать с Ситкой сейчас?

— Сейчас, — я подошел к карте, — мы пошлем телеграмму гарнизону. Держаться. Любой ценой. Обещать подкрепление. И пока японцы будут ждать нашего флота, мы ударим по их городам.

— Государь, — голос Алексеева дрогнул. — Это может изменить мир. Навсегда. Мы откроем ящик Пандоры.

— Ящик Пандоры уже открыт, — ответил я. — В тот момент, когда японские солдаты ступили на русскую землю. Теперь вопрос только в том, кто первый воспользуется его содержимым.

Я помолчал, собираясь с мыслями.

— Приказ: подготовить ракеты к транспортировке во Владивосток. Артемьеву и Циолковскому вылететь туда же — они будут производить окончательную настройку. Макарову — обеспечить максимальную секретность. Если английские шпионы узнают о ракетах раньше времени, эффект внезапности будет потерян. Алексееву — подготовить дезинформацию. Пусть англичане думают, что мы перебрасываем флот к Аляске.

— Будет исполнено, государь, — Макаров встал по стойке смирно.

Алексеев тоже поднялся, но в глазах его я видел сомнение. Он был хорошим адмиралом, но слишком осторожным. Слишком привыкшим к старым правилам. А старые правила в этой войне уже не работали.

Они ушли, а я снова остался один перед картой.

Ситка. Маленький город на краю земли. Сколько там наших? Тысяча, две? Гарнизон — две роты, значит, человек триста. Против японского десанта — несколько тысяч. Они продержатся день, может быть, два. А потом...

Я запретил себе думать об этом. Я не мог позволить жалости помешать моему гневу. Я не мог позволить эмоциям ослабить мою решимость. Я был императором. И император должен быть холоден, как зимняя Невка.

Через три дня пришли новые вести.

Ситка пала. Японцы взяли город после двухдневного штурма. Гарнизон дрался до последнего, но силы были слишком неравны. Командир гарнизона, старый капитан, фамилии которого я не знал, подорвал пороховой погреб вместе с собой и окружившими его японцами, когда понял, что дальнейшее сопротивление бесполезно.

Японцы праздновали победу. Их газеты вышли с кричащими заголовками: «Русский медведь получил по зубам!», «Аляска — наша!», «Империя восходящего солнца возвращает себе былое величие!».

В Лондоне «Таймс» писала о «справедливом возмездии за японские унижения двадцатилетней давности». В Берлине газеты радостно трубили о «начале конца русского владычества». Только в Париже молчали — наши союзники не знали, как реагировать.

А я ждал. Ждал, когда поезд с секретным грузом прибудет во Владивосток. Ждал, когда Артемьев и Циолковский доложат о готовности. Ждал, когда мои ракеты, мои «изделия», мои ангелы смерти будут нацелены на японские города.

Пантелей приходил каждый день с новыми донесениями. Англичане активизировались на всех фронтах. В Персии снова начались стычки с их патрулями. В Турции формировалась новая армия под английским командованием. В Германии проходили тайные мобилизационные мероприятия. Япония готовила второй десант — теперь уже на Камчатку.

Им казалось, что они загнали нас в угол. Что мы не сможем ответить на все удары сразу. Что наше технологическое превосходство ничего не значит, если враги атакуют по всему периметру.

Они ошибались.

Двенадцатого февраля 1916 года я получил долгожданную телеграмму из Владивостока: «Груз доставлен. Объекты готовы к работе. Ждем команды. Артемьев».

Я сидел в своем кабинете, сжимая в руке этот клочок бумаги, и понимал: сейчас я решаю судьбу мира. Сейчас я делаю выбор, который определит ход истории на столетия вперед.

Если я ударю — я стану первым правителем, применившим баллистические ракеты против мирных городов. Меня проклянут, назовут варваром, сравнивают с Чингисханом. Но японцы поймут, что нападать на Россию нельзя. Англичане задумаются, стоит ли продолжать войну. Немцы прикусят языки.

Если я не ударю — я покажу слабость. Я покажу, что на Россию можно нападать безнаказанно. И тогда война, настоящая большая война, начнется снова, и в ней погибнут миллионы.

Я вспомнил тот день, много лет назад, когда Пантелей пришел ко мне с предложением начать охоту на террористов. Я тогда долго колебался, мучился, искал оправдания. А потом пошел в Лавру, к старцу, и тот сказал мне: «Бери грех на душу, сыне. За други своя».

Сейчас я снова брал грех на душу. Только други мои были теперь не семьей и не друзьями — всей страной. Всей Россией. Всеми теми людьми, которые верили в меня, надеялись на меня, ждали от меня защиты.

Я взял лист бумаги и написал: «Владивосток. Артемьеву. Приказ: объект „Возмездие“. Цель — Токио, Иокогама, Киото. Время — по готовности. Да хранит нас Бог. Николай».

Телеграмма ушла в ночь. А я остался ждать.

Следующие три дня были самыми долгими в моей жизни. Я не спал, почти не ел, только ходил по кабинету, смотрел на карту, ждал вестей. Дагмар приходила, пыталась уговорить меня поесть, но я отмахивался. Дети заходили, смотрели с тревогой, но я не мог говорить с ними. Саша, мой наследник, герой танковых сражений, пытался отвлечь разговорами о войне, но я слушал его вполуха.

Я ждал. Ждал, когда мои «ангелы» долетят до Японии. Ждал, когда мир изменится навсегда.

Пятнадцатого февраля, в шесть часов утра по владивостокскому времени, Артемьев дал команду «Пуск».

Я узнал об этом через четыре часа, когда шифровальщик принес мне расшифрованную телеграмму: «Объекты успешно запущены. Дальность — 150 верст. Точность — в пределах расчетной. Ждем подтверждения попаданий».

Четыре ракеты. Четыре стальных птицы, начиненных взрывчаткой, унеслись в небо над Владивостоком, пересекли Японское море и обрушились на японские города.

Токио. Иокогама. Киото. И маленький портовый городок, название которого я даже не запомнил, — четвертая ракета ушла туда на всякий случай, для устрашения.

Я сидел в кресле и представлял, что происходит сейчас там. Взрывы. Пожар. Крики. Паника. Сотни, может быть, тысячи погибших. Люди, которые никогда не воевали с Россией, не убивали наших солдат, не жгли наших городов. Просто оказавшиеся не в то время не в том месте.

Мне было их жаль. По-настоящему жаль. Но если бы я мог вернуть время назад, я бы сделал то же самое. Потому что за моей спиной стояла Россия. Моя Россия, которую я строил пятьдесят лет. Моя Россия, ради которой я пожертвовал своей прежней жизнью, своей прежней личностью, своим покоем. Моя Россия, которую я не имел права проиграть.

Через сутки пришли первые подтверждения.

Токио: попадание в промышленный квартал. Сильные разрушения, пожар. По предварительным данным, более двух сотен погибших.

Иокогама: попадание в портовые склады. Уничтожены запасы военного снаряжения, детонация складированной взрывчатки, готовившейся к отправке на Аляску. Жертвы среди портовых рабочих — около тысячи.

Киото: попадание в жилой квартал близ императорского дворца. Император не пострадал, но погибло более трех сотен мирных жителей. Паника в городе, массовое бегство населения.

Четвертая ракета упала в море, не долетев до цели. Техника есть техника.

Мир взорвался.

Японские газеты вышли с траурными рамками. «Русские варвары!», «Убийцы мирных жителей!», «Зверства, невиданные со времен Чингисхана!» — кричали заголовки. Английская пресса подхватила этот вой, требуя международного осуждения России. Немцы призывали к крестовому походу против «восточных дикарей». Даже французы, наши союзники, выражали озабоченность.

Но среди этого шума были и другие голоса. Голоса тех, кто понял.

Японское правительство запросило перемирия. Через шведского посла они передали, что готовы к переговорам о выводе войск с Аляски и выплате компенсаций, если Россия прекратит ракетные обстрелы.

Английский парламент собрался на экстренное заседание. Премьер-министр Асквит требовал объяснить, как Россия получила оружие, способное поражать цели за сотни верст. Военный министр разводил руками.

Германский кайзер Вильгельм, мой кузен, прислал личное письмо, полное лести и предложений о новом союзе. Я порвал его, не читая до конца.

Я сидел в кабинете и смотрел на горы телеграмм, газет, донесений. Я сделал это. Я переступил черту. И теперь мир никогда не будет прежним.

— Государь, — Пантелей стоял на пороге. — Разрешите?

— Входи, — я устало потер глаза. — Что там еще?

— Хорошие новости, государь. Японцы начали эвакуацию с Аляски. Наши корабли уже на подходе к Ситке. Город сильно разрушен, но флаг наш цел — его успели спрятать местные жители. Уже поднимают снова.

Я кивнул. Маленькая победа. Горькая победа.

— Англичане?

— Затихли, государь. Пока. Но, судя по нашим данным, готовят ответ. Теперь они знают о ракетах. И будут искать способы защиты.

— Пусть ищут, — усмехнулся я. — Пока найдут, пройдет лет десять. А у нас будут новые ракеты. Дальше, точнее, мощнее. И самолеты, и вертолеты, и танки. Мы не остановимся.

— Государь, — Пантелей помялся. — А вы... как вы себя чувствуете?

Я поднял на него глаза. Старый казак, прошедший со мной огонь и воду, убивавший по моему приказу, преданный до гроба. Он единственный, кто мог спросить меня об этом.

— Не знаю, Пантелей, — ответил я честно. — Я убил сотни людей. Я применил оружие, которое изменило мир. И я не жалею об этом. Но... легче мне от этого не стало.

— Государь, — он покачал головой. — Вы спасли Россию. Вы спасли миллионы русских жизней, которые могли погибнуть в большой войне. А те, кто погиб в Японии... они были врагами. Они хотели нашей смерти. Они жгли наши города.

— Они были гражданскими, Пантелей. Они не выбирали эту войну. Им просто не повезло родиться в Японии.

Пантелей промолчал. Что он мог сказать? Он был солдатом, а я — императором. У нас были разные мерки.

— Ладно, — я встал. — Иди, Пантелей. Работы много. Теперь, когда мир знает о нашем оружии, они будут искать способы его уничтожить. Нужно усилить охрану всех объектов ракетной программы. И Артемьева, и Циолковского — под круглосуточную охрану. Если англичане попытаются их похитить или убить...

— Понял, государь. Сделаем.

Он ушел, а я снова остался один. Подошел к окну, посмотрел на Неву, скованную льдом. Февральское солнце, бледное и холодное, освещало купола Исаакия. Город жил своей жизнью — люди спешили по делам, извозчики везли седоков, городовые стояли на постах. Они не знали, что где-то далеко, за океаном, горят японские города, и что их император только что изменил мир.

В дверь постучали. Вошла Дагмар.

— Никса, — она подошла, взяла меня за руку. — Ты должен поесть. И поспать. Ты выглядишь ужасно.

— Скоро, — пообещал я. — Дай мне еще немного времени.

Она вздохнула, но не ушла. Встала рядом, тоже глядя в окно.

— Ты правильно сделал, — сказала она тихо. — Я знаю, ты сомневаешься. Но ты правильно сделал. Если бы ты не ответил, они бы не остановились. Англичане, немцы, японцы — они бы рвали Россию на части. А теперь они боятся. И будут бояться долго.

— Долго — не значит всегда, — ответил я. — Рано или поздно у них тоже будет такое оружие. И тогда...

— Тогда ты придумаешь, как защитить нас снова, — она сжала мою руку. — Ты всегда придумываешь.

Я посмотрел на нее. Моя Дагмар. Моя императрица. Моя опора. Если бы не она, я бы, наверное, сошел с ума давным-давно.

— Спасибо, — сказал я просто.

— За что?

— За то, что ты есть.

Она улыбнулась той самой улыбкой, за которую я полюбил ее сорок лет назад, и прижалась к моему плечу.

Так мы и стояли у окна — император и императрица величайшей державы мира, глядя на заснеженный Петербург и думая каждый о своем. Я — о том, что война только начинается, что впереди еще много испытаний, и что цена, которую мы платим за величие России, становится все выше. Она — о том, что ее муж, ее Никса, снова взял на себя непосильную ношу, и что она должна быть рядом, чтобы помочь ему нести ее.

А в мире тем временем все только начиналось.

Англичане не простили нам Персии и проливов. Немцы мечтали о реванше. Японцы зализывали раны и клялись отомстить. Турки ждали своего часа. И все они теперь знали, что у России есть оружие, способное поражать цели за сотни верст. И все они искали способы либо получить это оружие, либо защититься от него.

Начиналась новая гонка. Гонка вооружений, которая определит судьбу мира на десятилетия вперед. И я, император Николай II, бывший историк из двадцать первого века, стоял у ее истоков.

Я сделал свой выбор. Я взял грех на душу. И теперь мне предстояло жить с этим — и вести Россию дальше, сквозь бури и штормы, к тому будущему, которое я видел в своих мечтах, но которое с каждым годом становилось все более призрачным и недостижимым.

Главное было выстоять. Главное было не сломаться. Главное было помнить, ради чего все это.

Ради России. Ради моей России.

---

Следующие недели стали временем лихорадочной дипломатической активности. Япония, получив удар, от которого содрогнулась вся страна, запросила мира. Через американских посредников начались переговоры. Японцы соглашались на все — вывод войск с Аляски, выплату контрибуции, отказ от притязаний на Маньчжурию и Сахалин. Им нужно было только одно — чтобы мы больше не применяли ракеты.

Я согласился. Не потому, что боялся осуждения — мне уже было все равно. А потому, что ракет у нас было всего четыре, и три из них мы уже использовали. Четвертая, не долетела до цели. Новые еще не произвели. Угроза была блефом — но японцы об этом не знали.

Мирный договор подписали в марте, на американском крейсере, стоявшем в нейтральных водах. Россия получала контрибуцию в размере ста миллионов золотых рублей, японские войска покидали Аляску, а мы обязывались не применять «оружие возмездия» против японских городов.

Японская делегация подписывала документ с каменными лицами, но я видел в их глазах страх. Настоящий, животный страх. Они боялись, что в любой момент с неба может упасть смерть. И этот страх останется с ними навсегда.

С Англией было сложнее. Они не объявляли войны, но вели ее всеми способами. Диверсии на границах, подрывная деятельность внутри страны, поддержка наших врагов — все это продолжалось. И я понимал, что рано или поздно нам придется столкнуться с ними напрямую.

Но пока они выжидали. Ракетный удар по Японии отрезвил даже самых горячих голов в Лондоне. Они поняли, что Россия — это не тот противник, с которым можно справиться чужими руками. Что за нашими границами стоят заводы, производящие танки и самолеты, вертолеты и ракеты, и что наши ученые работают не покладая рук.

В мае 1916 года я выехал в инспекционную поездку по стране. Мне нужно было увидеть все своими глазами — заводы, стройки, города, людей. Нужно было понять, готова ли Россия к той большой войне, которая неизбежно надвигалась.

Первой остановкой был Волхов. Гидроэлектростанция, которую мы построили по моим чертежам, работала на полную мощность. Огромные турбины гудели, вырабатывая электричество для Петрограда и окрестностей. Инженеры с гордостью показывали мне новые цеха, где уже монтировали оборудование для следующих ГЭС — на Днепре, на Ангаре, на Енисее.

— Через десять лет, Ваше Величество, — говорил главный инженер, — вся Россия будет освещена электричеством. Все города, все заводы, все деревни. Мы построим такую энергетическую систему, какой нет нигде в мире.

Я кивал, улыбался, жал руки. Но в душе думал о другом. Электричество — это хорошо. Но война требует не только энергии. Она требует металла, топлива, оружия, солдат.

Следующим был Урал. Магнитогорский металлургический комбинат, который мы строили последние пять лет, поражал воображение. Огромные домны, мартеновские печи, прокатные станы — все это работало, дымило, гремело, выдавая тысячи пудов стали каждый день.

— Титан, Ваше Величество, — директор завода, молодой инженер с горящими глазами, показывал мне новые цеха. — Мы освоили производство титана в промышленных масштабах. Никто в мире такого не умеет. Алюминий, титан, специальные стали — все для авиации, для ракет, для подводных лодок.

Я смотрел на раскаленные болванки, на рабочих в потных рубахах, на инженеров у чертежных досок, и чувствовал гордость. Это я все начал. Это мои чертежи, мои идеи, мои знания из другого мира превратились в реальность. Но цена... цена была высока.

В Сибири я пробыл две недели. Посетил Транссиб, который теперь был не просто дорогой, а настоящей артерией, связывающей Европейскую Россию с Дальним Востоком. Поезда шли один за другим, везли лес, уголь, руду, зерно, людей. Города вдоль магистрали росли как грибы — Новониколаевск, Красноярск, Иркутск. Везде строили, везде кипела жизнь.

В Чите я встретился с атаманом Семеновым, который держал под контролем Забайкалье. Хитрый, жесткий, но преданный России человек. Он докладывал о положении на границе с Маньчжурией, о японских провокациях, о настроениях среди местного населения.

— Держись, Григорий Михайлович, — сказал я ему на прощание. — Скоро будет жарко.

— Не впервой, Ваше Величество, — усмехнулся он. — Отобьемся.

Из Читы я вылетел на самолете во Владивосток. Летели над тайгой, над горами, над бескрайними просторами, и я думал о том, как изменилась Россия. Еще пятьдесят лет назад здесь была дикая земля, населенная кочевниками и каторжниками. А теперь — заводы, города, железные дороги, аэродромы.

Владивосток встретил меня военным оркестром и шпалерами матросов. Город жил флотом — здесь базировалась Тихоокеанская эскадра, здесь строились новые корабли, здесь готовились к возможной войне с Японией. Но главное — здесь, в секретных ангарах, хранились наши новые ракеты.

Артемьев и Циолковский встретили меня на полигоне. Старенький уже Циолковский, с жидкой бородкой и безумными глазами гения, тряс мою руку и говорил без умолку о новых проектах — о межпланетных перелетах, о космических станциях, о полетах на Луну.

— Ваше Величество, это только начало! — восклицал он. — Если мы сможем увеличить дальность ракет до тысячи верст, мы сможем достичь стратосферы! А если до десяти тысяч — мы выйдем на орбиту! Мы сможем запускать спутники, мы сможем...

— Константин Эдуардович, — остановил я его. — До орбиты мы еще доживем. А сейчас мне нужны ракеты, которые долетят до Лондона.

Он замер, потом понимающе кивнул.

— До Лондона... это далеко. Три тысячи верст примерно. Но возможно, Ваше Величество, возможно! Если использовать многоступенчатую схему, если применить новые виды топлива... Через пять лет, Ваше Величество, через пять лет я обещаю вам ракету, которая долетит до Лондона.

Я посмотрел на Артемьева. Тот кивнул, подтверждая слова Циолковского.

— Работаем, государь. Уже есть новые разработки. Ракета Р-2, дальность триста верст, будет готова к осени. А через год-два — и до восьмисот дойдем.

— Хорошо, — сказал я. — Продолжайте. Средства не ограничены. Любые материалы, любые люди — все будет. Но помните: секретность превыше всего. Если англичане узнают, что мы делаем...

— Понимаем, государь, — Артемьев вытянулся. — Все под контролем.

Из Владивостока я вылетел на Камчатку, а оттуда — на Аляску. Хотел своими глазами увидеть Ситку, тот город, который японцы сожгли, а мы отбили.

Город лежал в руинах. Снаряды и пожары сделали свое дело — уцелело не больше трети домов. Но люди уже возвращались, разбирали завалы, начинали строить заново. Над портом снова развевался русский флаг, а в бухте стояли наши военные корабли.

Комендант, молодой полковник с обожженным лицом, докладывал о потерях. Из трехсот солдат гарнизона погибло двести двадцать. Остальные ранены, но большинство осталось в строю. Жители — те, кто не успел эвакуироваться — пострадали меньше, японцы не устраивали массовых расправ, им нужен был город, а не груда трупов.

— Держитесь, полковник, — сказал я, пожимая ему руку. — Россия не забудет вашего подвига. Восстановим город, отстроим заново, еще краше будет. А японцы свое получили.

— Так точно, Ваше Величество, — он смотрел на меня с обожанием. — Мы слышали про ракеты. Про то, как вы наказали Токио. Наши ребята, когда узнали, плакали. От радости. Спасибо вам, государь.

Я кивнул, не в силах говорить. Эти люди, потерявшие друзей, товарищей, свои дома — они благодарили меня за убитых японцев. Они не думали о моральной стороне вопроса. Для них я был защитником, мстителем, героем. Им не нужно было знать, что я мучаюсь по ночам, что мне снятся сожженные кварталы Киото, что я просыпаюсь в холодном поту, когда вспоминаю те цифры — две тысячи, тысяча, три тысячи...

Это была моя ноша. И я должен был нести ее один.

Осенью 1916 года я вернулся в Петербург. Столица жила своей жизнью — театры, балы, приемы, светские сплетни. Война где-то далеко, на границах, не касалась тех, кто вращался в высшем свете. Их волновали другие проблемы — кто на ком женится, кто кому изменил, у кого новый выезд, у кого бриллианты крупнее.

Я с трудом выносил эту атмосферу. После Аляски, после Сибири, после заводов и строек, после разговоров с рабочими и солдатами — все это казалось фальшивым, ненужным, пустым.

Но я был императором. Я должен был появляться, улыбаться, танцевать на балах, принимать послов, вести светские беседы. Это была часть моей работы. Неприятная, но необходимая.

Однажды, в конце ноября, ко мне пришел Пантелей с тревожными новостями.

— Государь, у нас проблемы. Англичане активизировались в Персии. Снова стягивают войска к границе. И на этот раз — не индусов, а своих, регулярные части. Похоже, готовятся к большому наступлению.

— Скобелев в курсе?

— Так точно. Он уже выдвинул войска к границе. Просит подкреплений — танков, авиации, вертолетов. Говорит, что если англичане пойдут, будет жарко.

— А на других возможных фронтах?

— Немцы подтягивают дивизии к польской границе. Японцы снова активизировались в Маньчжурии — уже не нападают, но проводят учения, провоцируют. Турки собирают войска в Малой Азии, под английским командованием.

Я подошел к карте. Три фронта — западный, южный, восточный. И везде враги готовятся к удару. И везде наши силы растянуты, потому что границы огромны, а войск на всех не хватит.

— Они учатся, Пантелей, — сказал я. — После Японии поняли, что в одиночку с нами не справиться. Теперь будут бить все вместе, с трех сторон. Чтобы мы разорвались.

— Что будем делать, государь?

— А что мы можем? — усмехнулся я. — Только одно — готовиться. Укреплять войска, строить новые танки и самолеты, запускать новые ракеты. И ждать.

— Ждать, когда они ударят?

— Ждать, когда мы будем готовы ответить так, чтобы они запомнили навсегда.

Я помолчал, глядя на карту.

— Пантелей, а что наши «друзья» в Европе? Французы, итальянцы?

— Французы, государь, боятся. После Японии они в ужасе — вдруг мы и на них ракеты направим? Но союз держат, обещают помочь, если Германия нападет. Итальянцы колеблются — то к нам, то к англичанам. Американцы молчат, но, судя по нашим данным, продают оружие обеим сторонам. Торгаши.

— Торгаши, — согласился я. — Но торгаши с большим потенциалом. Рано или поздно они вмешаются. Вопрос только — на чьей стороне.

Я отошел от карты, сел в кресло. Усталость навалилась тяжелым грузом. Пятьдесят шесть лет по паспорту, сорок — по самочувствию, но иногда казалось, что все сто.

— Ладно, Пантелей. Ступай. Работай. Держи меня в курсе.

Он ушел, а я остался один. Опять один перед картой, перед выбором, перед будущим, которое я сам создавал.

За окном падал снег. Огромные хлопья кружились в свете фонарей, ложились на крыши, на мостовые, на купола церквей. Петербург готовился к зиме, к праздникам, к новой жизни. А я готовился к войне.

Самая страшная война в истории человечества еще не началась. Но она приближалась. Я чувствовал это каждой клеткой тела, каждым нервом, каждой мыслью. И я должен был быть готов.

Ради России. Ради моей России. Ради всего, что я сделал и чем пожертвовал.

Я закрыл глаза и увидел лица. Тысячи лиц — русских солдат, погибших под Плевной и при Шипке, в Маньчжурии и на Аляске. Японских женщин и детей, сгоревших в Киото. Моих детей — Ольги, Саши, Ксении. Дагмар. Отца, умершего своей смертью, а не от бомбы террористов. Брата Саши, который верил в меня как в Бога.

Я не имел права проиграть.

За окнами Зимнего дворца кружился снег, заметая следы, заметая прошлое, заметая все, что было до. Начиналась новая эпоха. Эпоха ракет и страха, эпоха великих битв и великих жертв.

И я, император Николай II, бывший историк из другого мира, стоял у ее порога.

Готовый войти.

Готовый вести.

Готовый платить любую цену.

Ради России.