Николай Второй сын Александра Второго

Глава 12

Империя

Часть 1. Охота на чужой земле

Сцена 1. Лондонский туман

Зима 1883 года выдалась в Лондоне особенно промозглой. Туман стоял такой, что фонари на улицах зажигали с полудня, а экипажи двигались ощупью, едва не сталкиваясь бамперами. В этом молочном киселе легко было потеряться, легко спрятаться и легко — исчезнуть.

Лев Тихомиров, один из уцелевших лидеров "Народной воли", сидел в дешевом пансионе на окраине Сохо и смотрел на чадящий камин. Эмиграция оказалась не такой сладкой, как рисовалось в мечтах. Англичане не жаловали русских бунтовщиков — после истории с торпедированием эскадры отношение к выходцам из России было настороженным. Денег не хватало, полиция следила, а главное — из России приходили страшные вести.

Товарищи исчезали. Один за другим. Как сквозь землю проваливались.

— Мистер Тихомиров? — в дверь постучали.

Тихомиров вздрогнул. К нему редко приходили без предупреждения. Он осторожно подошел к двери, прислушался.

— Кто там?

— Мистер Тихомиров, я от мистера Чайковского. Срочное письмо.

Чайковский — Николай Чайковский, народник, тоже в эмиграции. Свой. Тихомиров открыл дверь.

На пороге стоял человек в котелке и длинном пальто. Лица почти не видно — тень от шляпы скрывала черты. Человек протянул конверт.

— Прошу.

Тихомиров взял конверт, разорвал. Внутри был чистый лист бумаги.

— Что это? — поднял он глаза.

Но человека уже не было. Только хлопнула дверь внизу, и туман поглотил звук шагов.

Тихомиров почувствовал неладное. Закрыл дверь на засов, подошел к окну — ничего, только серая мгла. Руки дрожали. Он сунул чистый лист в камин, наблюдая, как бумага корчится в огне.

Простуда, сказали потом. Внезапная, жестокая. Через три дня Лев Тихомиров сгорел в горячке, бредя на родном языке и требуя воды. Врач развел руками — бывает, слабый организм, лондонский климат не для всех.

Никто не связал его смерть с чистым листом бумаги, который он держал в руках. А если бы и связали — что докажешь? Бумага сгорела, яд (а это был редкий алкалоид, нанесенный на угол листа) сделал свое дело, и следов не осталось.

В тот же месяц в Париже утонула в Сене Мария Ошанина. Просто оступилась на набережной, поскользнулась на мокрых камнях — и течение унесло тело так быстро, что найти не успели. Редкая для апреля гроза, темная вода, ни свидетелей.

В Цюрихе экипаж сбил насмерть Александра Михайлова-младшего (однофамильца того, первого, уже убранного). Лошади понесли, кучер не справился, и революционер, вышедший вечером прогуляться, оказался под копытами. Полиция составила протокол о несчастном случае.

В Женеве повесился в номере гостиницы некто Израиль Гельфман. Самоубийство — записка оставил, мол, нет больше сил бороться. Правда, записку он писал явно под диктовку — почерк дрожал, а слова были не его. Но кто станет разбираться? Дело закрыли.

Вена, Берлин, Брюссель — по всей Европе прокатилась волна странных смертей. Утонувшие, отравившиеся, сбитые экипажами, застрелившиеся "случайно" при чистке оружия. Русские эмигранты гибли один за другим, и никто не мог понять закономерности.

Сцена 2. Доклад Пантелея

— Ваше высочество, — Пантелей стоял передо мной в кабинете, держа в руках тонкую папку. — За полгода обработано двадцать семь целей. Все подтвержденные, все активные. Остальные в панике, бегут, прячутся. Боеспособность эмигрантских групп сведена к нулю.

Я просматривал бумаги. Сухие строчки: имя, дата, место, способ. Без подробностей. Я запретил подробности.

— Потери? — спросил я.

— Ни одного человека, ваше высочество. Люди работают чисто.

— Как они это делают? — спросил я, хотя знал, что лучше не знать.

— По-разному, — Пантелей пожал плечами. — Кто яды использует, кто несчастные случаи инсценирует. Есть у нас один умелец, из бывших аптекарей, он такие смеси составляет — никакой эксперт не найдет. Другой — с лошадьми работает. Третий — с водой. У каждого своя специальность.

Я кивнул. Это была страшная машина, которую я запустил. Она работала безотказно, чисто, эффективно. И она пожирала моих врагов одного за другим.

— Англичане не догадываются? — спросил я.

— Догадываются, — усмехнулся Пантелей. — Их разведка не дура. Но доказательств нет. А скандалить они не хотят — помнят, как их броненосцы на дне Босфора оказались. Сейчас они с нами дружить хотят, а не ссориться.

— Хорошо. Продолжай в том же духе. Но осторожнее. Европа не вечно будет молчать.

— Слушаюсь.

Пантелей ушел. А я остался смотреть на карту Европы, висевшую на стене. Точки городов, где гибли мои враги. Я мысленно ставил на них кресты.

Это была война. Тихая, грязная, но необходимая.

---

Часть 2. Великий путь

Сцена 3. Рельсы к океану

Пока Пантелей охотился в Европе, Россия строила. Главной стройкой десятилетия стала Транссибирская магистраль — железная дорога, которая должна была связать Петербург с Владивостоком.

Я помнил, как в моей истории эту дорогу строили четверть века, с 1891 по 1916 год, с огромными трудностями, каторжным трудом, коррупцией и разгильдяйством. Я не собирался повторять эти ошибки.

— Дорога должна идти по кратчайшему пути, — говорил я на совещании инженеров в 1879 году, когда проект только начинался. — Через Урал, через Сибирь, через Забайкалье, к Тихому океану. Минуя болота, где можно, обходя вечную мерзлоту, но не слишком отклоняясь.

— Ваше высочество, — возражал главный инженер Константин Михайловский, — такой дороги еще никто не строил. Это тысячи верст через тайгу, через реки, через горы. Это немыслимые затраты.

— Затраты просчитаны, — ответил я, разворачивая свои таблицы. — На строительство уйдет десять лет. Стоимость — около миллиарда рублей. Это огромные деньги. Но они вернутся сторицей. Через десять лет мы сможем перебрасывать войска к Тихому океану за три недели вместо полугода. Мы сможем вывозить сибирский хлеб, лес, золото. Мы сможем заселить пустующие земли. Это окупит все.

— Миллиард... — покачал головой министр финансов. — Где мы возьмем миллиард?

— Заработаем, — усмехнулся я. — Нефть, уголь, металл, золото. И займы под низкий процент. Европа нам поверит — мы только что выиграли войну.

Европа поверила. Французские банкиры, помнившие крымский позор и видевшие русский триумф на Балканах, с готовностью давали кредиты. Немцы, напуганные мощью русского оружия, тоже не скупились. Деньги потекли рекой.

К 1883 году было уложено уже три тысячи верст пути. Работали десятки тысяч человек — русские крестьяне, немецкие инженеры, чешские каменщики, итальянские мостостроители. Магистраль росла не по дням, а по часам.

Сцена 4. Золото Аляски

Но деньги нужны были не только на дорогу. Я вспомнил об одном из самых глупых решений в русской истории — продаже Аляски в 1867 году. В моей реальности это произошло. Здесь — нет.

В 1866 году, когда я только начал влиять на отца, американцы уже подбирались к Александру II с предложением. Стеколь, наш посланник в Вашингтоне, активно лоббировал сделку. Но я вовремя вмешался.

— Государь, — сказал я отцу тогда, — не делайте этого. Аляска — это не ледяная пустыня. Там золото. Там нефть. Там рыба. Там пушнина. Через двадцать лет это будет золотое дно.

— Откуда ты знаешь? — удивился Александр II.

— Учителя, книги, расчеты геологов, — соврал я. — Якоби, Менделеев, другие ученые подтвердят. Там огромные запасы.

Отец поверил. Или сделал вид, что поверил. Аляска осталась русской.

К 1883 году это решение принесло плоды. Золото на Клондайке еще не открыли (это случится в 1896-м), но на самой Аляске, в районе Джуно и Ситки, уже работали прииски. Русские золотопромышленники, поддержанные казной, добывали драгоценный металл и отправляли его в Петербург.

— Ваше высочество, — докладывал министр финансов на заседании Комитета министров, — поступления с Аляски за прошлый год составили пять миллионов рублей. Это вдвое больше, чем мы тратим на содержание администрации и гарнизонов. В следующем году ожидаем рост до восьми миллионов.

— А разведка? — спросил я. — Что говорят геологи?

— Геологи подтверждают: золото есть по всему течению Юкона. И не только золото. Медные руды, каменный уголь, возможно, нефть. Аляска — это сокровищница, ваше высочество.

Я довольно кивнул. Америка, лишившаяся возможности купить Аляску, злилась. Американские газеты писали о "русской угрозе" и "закрытых возможностях", но поделать ничего не могли. Аляска была нашей, и мы не собирались ее отдавать.

Сцена 5. Якутские алмазы

Но главный сюрприз ждал в другом месте. В 1882 году я вызвал к себе начальника Горного департамента и разложил перед ним карту Восточной Сибири.

— Вот здесь, — я ткнул пальцем в район Вилюя, — нужно искать. Не золото, не уголь. Алмазы.

— Алмазы? — удивился чиновник. — Ваше высочество, в Сибири никогда не находили алмазов. Это жаркие страны, Бразилия, Африка... А у нас вечная мерзлота.

— Найдите, — сказал я твердо. — Я дам вам координаты примерные. Пошлите экспедицию, геологов, старателей. И найдите. И вот тут и тут - я ткнул в две точки на территории Архангельской области, тоже нужно провести изыскательские работы. Не забудьте - я это обязательно проконтролирую!

Экспедиция в Сибирь отправилась летом 1882 года. Ею руководил молодой геолог Александр Шренк, выпускник Петербургского университета. Он не очень верил в успех, но приказ есть приказ.

Полтора года они бродили по тайге, мерзли, голодали, отбивались от медведей. Искали там, где я указал — в бассейне реки Вилюй, недалеко от современного Мирного (в моей истории алмазы там нашли только в 1950-х). Искали и не находили.

— Ваше высочество, — писал Шренк в отчаянии, — мы перерыли все. Пусто. Может, ошибка в расчетах?

Я ответил: "Ищите дальше. Там есть".

И они нашли. В августе 1884 года, когда экспедиция уже готовилась сворачиваться, один из старателей, промывая породу в ручье, обнаружил странный камешек. Твердый, прозрачный, с характерным блеском.

Через месяц в Петербург пришла телеграмма: "Обнаружены алмазы. Промышленное содержание. Прошу указаний".

Я сидел в кабинете и смотрел на эту телеграмму, и внутри поднималось странное чувство. Я изменил историю. Я нашел алмазы на полвека раньше срока. Теперь у России будет собственное месторождение, не хуже африканских.

— Отвечайте, — сказал я адъютанту. — "Продолжать разведку. Оцепить район. Организовать охрану. Готовить промышленную добычу".

Якутские алмазы стали еще одним китом, на котором держалась русская экономика. К 1887 году мы добывали уже тысячи каратов в год, и это было только начало. По Архангельску я решил дождаться Шренка из Сибири и, лично проинструктировать, только тогда его отправлять в следующую экспедицию. Знание и удачливость - это немаловажные критерии в такого рода работах. Это я помнил по разговору из "того времени" с одним из ветеранов-золотодобытчиков.

---

Часть 3. Индустриальный рывок

Сцена 6. Уголь и сталь

Пока геологи искали сокровища в Сибири, инженеры ковали мощь России в Донбассе и на Урале.

Донбасс в моей истории стал главной угольной кузницей империи только в конце XIX века. Я ускорил этот процесс на двадцать лет. Угольные концессии, раздача земель, привлечение иностранного капитала — все это дало результат.

— Ваше высочество, — докладывал управляющий горными заводами, — в 1883 году Донбасс дал сто пятьдесят миллионов пудов угля. Это на шестьдесят процентов больше, чем в 1880-м. Мы обогнали Францию и приближаемся к Германии.

— Металл? — спрашивал я.

— Металл тоже растет. Юзовский завод, Донецкий, Макеевский — все расширяются. Новые домны, мартены, бессемеры. В этом году выплавим двадцать миллионов пудов чугуна.

— Мало, — качал я головой. — Нам нужно сорок. Для рельсов, для броненосцев, для станков. Давайте концессии еще, зовите бельгийцев, французов, немцев. Пусть строят. Пусть вкладывают. Мы им заплатим, но заводы останутся здесь.

Урал тоже не отставал. Там упор делали на качественный металл — броневую сталь, инструментальную, легированную. Я помнил про будущие танки и самолеты, до них было еще далеко, но готовить базу нужно было уже сейчас.

— Ваше высочество, — писал уральский горнопромышленник Демидов, — мы освоили производство хромистых сталей по вашему методу. Прочность на разрыв выше английских образцов на тридцать процентов. Можно начинать выпуск броневых плит для кораблей.

— Начинайте, — ответил я. — Флоту нужна броня.

Сцена 7. Нефтяная лихорадка

Баку в 1880-х годах превратилось в русский Клондайк. Нефтяные фонтаны били так, что заливали окрестности черным золотом. Тысячи рабочих, сотни вышек, десятки заводов — все это росло на глазах.

Я приехал в Баку в 1884 году, чтобы увидеть все своими глазами. Город напоминал растревоженный улей: грязь, копоть, суета, но в этой суете чувствовалась мощь.

— Ваше высочество, — встречал меня нефтепромышленник Кокорев, — мы добываем уже двадцать миллионов пудов в год. Керосин гнали в Персию, в Турцию, даже в Индию. Американцы бесятся — их Standard Oil теряет рынки.

— Трубопровод построили? — спросил я.

— Так точно. От промыслов до завода. И до пристани тоже. Теперь не надо на верблюдах возить, все по трубам течет.

— Танкеры? Пароходы для наливной перевозки?

— Строим, ваше высочество. По вашему чертежу. Уже три ходят по Каспию, два заложили для Черного моря.

Я ходил по промыслам, смотрел на вышки, на амбары с нефтью, на рабочих в промасленных робах. Это была сила. Это было будущее. Нефть станет главным топливом XX века, и мы должны были быть готовы.

— Дайте мне цифры, — сказал я Кокореву. — Сколько нужно вложить, чтобы через пять лет удвоить добычу?

— Миллионов десять, ваше высочество, — прикинул он. — Но отдача будет огромная.

— Вложим, — кивнул я. — Государство даст кредиты, гарантии, льготы. Вы дадите нефть.

---

Часть 4. Средняя Азия

Сцена 8. Белый генерал

Пока мы строили железные дороги и качали нефть, на южных рубежах империи продолжалась своя история. Средняя Азия, которую мы начали осваивать еще в 1860-х, к 1880-м стала полностью русской.

Главным героем этого завоевания был Михаил Дмитриевич Скобелев — Белый генерал, как его называли солдаты и враги. В моей истории он умер в 1882 году при загадочных обстоятельствах (поговаривали, что отравлен). Здесь я сделал все, чтобы этого не случилось.

— Михаил Дмитриевич, — говорил я ему после войны, — вы нужны России живым. Берегите себя. Не пейте из чужих кубков, не ешьте у подозрительных людей, носите с собой противоядия. Вас будут пытаться убить. Не дайтесь.

Скобелев смеялся:

— Ваше высочество, меня пулей не возьмешь, а отравой — тем более. Я же генерал, у меня нюх на опасность.

Нюх у него действительно был. В 1881 году он возглавил Ахал-Текинскую экспедицию — поход на туркмен, на Геок-Тепе. В моей истории этот поход был кровавым, но успешным. Здесь он стал образцом военного искусства.

— Ваше высочество, — докладывал Скобелев после взятия крепости, — потери — триста человек. Турок — двадцать тысяч. Текинцы запросили мира. Вся Закаспийская область теперь наша.

— Поздравляю, Михаил Дмитриевич, — ответил я. — Вы сделали то, что не могли сделать сто лет. Теперь Россия выходит к границам Персии и Афганистана.

— А дальше, ? — в голосе Скобелева звучал азарт. — Дальше пойдем? Индия? Англичан потесним?

— Пока нет, — остановил я его. — С Англией у нас перемирие. Они напуганы, но не сломлены. Нам нужно закрепиться здесь, построить дороги, крепости, поселения. А через десять лет посмотрим.

Скобелев не спорил. Он был военным, а не политиком. Он делал свое дело — завоевывал для России новые земли.

К 1885 году под русским контролем оказались вся Туркмения, значительная часть Узбекистана, Таджикистана, Киргизии. Хива и Бухара стали протекторатами. Средняя Азия стала российской — не на бумаге, а на деле.

Сцена 9. Шелковый путь

Я смотрел на карту и видел то, чего не видели другие: Средняя Азия — это не просто пустыни и горы. Это ворота на Восток. Через эти земли в древности проходил Великий шелковый путь. Теперь он мог возродиться.

— Нам нужна дорога, — говорил я на заседании Комитета. — Железная дорога от Каспия до Самарканда, а дальше — до границ Китая. Закаспийская железная дорога.

— Ваше высочество, — возражали скептики, — это пески, безводье, кочевники. Строить там невероятно трудно.

— Построим, — отвечал я. — У нас есть опыт, есть техника, есть люди. И есть цель: через двадцать лет по этой дороге пойдут поезда с хлопком, шелком, фруктами. А через сорок — с китайскими товарами.

Строительство началось в 1885 году. Скобелев, теперь уже генерал-губернатор Туркестана, лично забил первый костыль. Работали солдаты, вольнонаемные, местные жители. Через три года поезда пошли от Красноводска до Ашхабада, а еще через два — до Самарканда.

Средняя Азия стала не просто колонией, а органичной частью империи. Туда поехали русские крестьяне, купцы, инженеры. Там строили города, школы, больницы. Местная знать получала русское образование, служила в русской армии, входила в элиту.

Англичане, сидевшие в Индии, с тревогой смотрели на это продвижение. Русские подходили все ближе к границам их жемчужины. Но воевать они боялись — Босфор был слишком свеж в памяти.

---

Часть 5. Триумф

Сцена 10. Владивосток

Октябрь 1888 года. Я стоял на берегу Тихого океана и смотрел, как к причалу подходит первый поезд.

Транссибирская магистраль была завершена. Десять лет, тысяча верст рельсов, тысячи мостов, сотни тоннелей, миллионы человеко-часов труда — и вот он, результат. Паровоз пыхтел, выпуская пар в сырой владивостокский воздух, машинист радостно махал рукой, а на перроне гремел оркестр.

— Ваше высочество, — подошел ко мне начальник строительства, — разрешите доложить: Великий Сибирский путь открыт. От Петербурга до Владивостока — десять суток пути. Вместо полугода.

Я пожал ему руку. Рядом стояли Саша, Скобелев, министры, инженеры. Все были взволнованы.

— Это победа, — сказал я негромко. — Победа, которая важнее любой войны. Мы соединили страну. Теперь Россия едина от Балтики до Тихого океана.

Вечером был банкет. Гремели тосты, пили за государя, за меня, за строителей. Скобелев, уже изрядно захмелевший, подошел ко мне с бокалом.

— Никса, — сказал он (при посторонних он называл меня "ваше высочество", но в узком кругу позволял себе это с моего разрешения), — ты гений. Я думал, война — это главное. А ты построил дорогу, завоевал Азию, нашел золото, сделал Россию великой. Я горд, что служу с тобой.

— Мы сделали это вместе, Михаил Дмитриевич, — ответил я. — Вы — меч, я — мозг. А Россия — наша мать.

— За Россию! — поднял бокал Скобелев.

— За Россию! — ответили все.

Сцена 11. Домой

Через месяц я вернулся в Петербург. Дагмар встречала меня на вокзале с детьми. Ольге уже было четырнадцать — стройная, серьезная девушка с глазами матери. Саша-младший, тринадцатилетний крепыш, смотрел на меня с обожанием.

— Папа, — бросился он ко мне, — я тоже хочу строить дороги! Возьми меня с собой!

— Вырастешь — построишь, — улыбнулся я, взлохматив ему волосы. — Сначала выучись.

Дома, в Аничковом дворце, нас ждал сюрприз. Александр II, уже постаревший, но все еще бодрый, сидел в гостиной с каким-то свитком в руках.

— Никса, — сказал он, поднимаясь мне навстречу, — я решил. Пришло время.

— Что, государь? — не понял я.

— Вот, — он протянул мне свиток. — Манифест. Я отрекаюсь от престола. В твою пользу.

Я замер.

— Государь... Отец... Зачем? Вы еще полны сил.

— Сил полно, — усмехнулся он. — А желания править — нет. Я свое отправил. Крестьян освободил, реформы провел, войну выиграл. Теперь твоя очередь. Ты уже правишь, Никса. Без короны. Пора надеть ее.

— Но... — начал я.

— Не спорь, — перебил Саша, подходя к нам. — Я уже согласился. Ты должен быть императором, Никса. Это твоя судьба.

Я смотрел на них — отца и брата. В их глазах была любовь и доверие.

— Хорошо, — сказал я тихо. — Если так надо — я приму.

Дагмар, стоявшая рядом, взяла меня за руку. В ее глазах было то же, что всегда — вопрос и готовность принять любой ответ.

Вечером, когда мы остались одни, она спросила:

— Ты готов?

— Нет, — честно ответил я. — Но выбора нет. Империя построена, теперь ее нужно сохранить.

— Я помогу, — сказала она. — Чем смогу.

Я обнял ее. За окнами Аничкова дворца падал снег. Россия готовилась к новой эпохе — эпохе императора Николая Александровича, который двадцать лет назад не должен был выжить, но выжил, выиграл, построил и теперь вставал у руля величайшей державы мира.

---