Николай Второй сын Александра Второго

Глава 2

Чужие среди своих

Осень в Петербурге — это особая поэзия. Мокрая брусчатка, отражающая фонари, туман над Невой, крики чаек, которые почему-то не улетают на юг, а остаются здесь, дожидаясь, пока река покроется льдом. Зимний дворец в такую погоду кажется огромным кораблем, застывшим среди каменных волн.

Я стоял у окна своей комнаты и смотрел, как капли дождя стекают по стеклу. Третья неделя сентября. Учёба шла полным ходом, и я уже начал привыкать к тому, что моё тело теперь на полвека моложе, а мозг забит информацией, которой здесь просто не может существовать.

— Ваше высочество, — Ольга вошла бесшумно, как всегда. — Чай подан.

— Спасибо, Оленька.

Я обернулся. Она стояла у столика, на котором дымился фарфоровый чайник, рядом — тарелка с булочками и вазочка с вареньем. Быт XIX века оказался не таким уж страшным — если не считать отсутствия нормальной канализации и центрального отопления, жить здесь можно было вполне комфортно. Особенно если ты наследник престола и вокруг тебя бегает полсотни слуг.

— Что сегодня по расписанию? — спросил я, усаживаясь в кресло.

— В десять — законоведение с Победоносцевым, в двенадцать — обед с императорской семьёй, в два — верховая езда с братом, в четыре — русская словесность с Гротом.

— А вечером?

— Вечером — свободны. Их величества уезжают в оперу, вам разрешено заниматься чем угодно.

Я кивнул, делая глоток чая. Чай здесь заваривали отвратительно — слишком крепкий, слишком сладкий, с какими-то травами. Но я уже привык и даже начал находить в этом особый шарм.

— Ольга, — спросил я вдруг. — А ты читать умеешь?

Она смутилась.

— Немного, ваше высочество. Матушка учила по псалтыри.

— А писать?

— Только своё имя.

Я задумался. Грамотность среди крестьян была редкостью, особенно среди женщин. А Ольга была крестьянкой, хоть и служила во дворце.

— Хочешь, научу? — предложил я. — Читать и писать получше.

Она подняла на меня испуганные глаза.

— Ваше высочество, разве можно? Я же простая...

— Ты человек, — перебил я. — Такой же, как я. Только родилась в другом месте. Хочешь?

Она долго молчала, теребя край передника. Потом кивнула — едва заметно.

— Хочу, ваше высочество. Очень хочу.

— Тогда договорились. По вечерам, когда я свободен, будем заниматься. Только никому не говори — пусть это будет наш секрет.

Она улыбнулась — робко, благодарно.

---

Победоносцев оказался именно таким, как я его представлял — сухой, высокий, в очках, с тонкими губами и пронизывающим взглядом. Константин Петрович Победоносцев, обер-прокурор Святейшего Синода, человек, который будет учить Александра Третьего, а потом и Николая Второго. Человек, которого либералы ненавидели, а консерваторы боготворили.

Но сейчас, в 1859 году, он был просто преподавателем законоведения, и ему было чуть за тридцать.

— Ваше высочество, — начал он, раскладывая бумаги на столе. — Сегодня мы поговорим о природе самодержавной власти. Что вы об этом думаете?

Я замер. Вопрос был скользкий — даже сейчас, даже в этой реальности. Сказать то, что думаю на самом деле? Или то, что от меня ждут?

— Я думаю, Константин Петрович, — начал я осторожно, — что самодержавная власть — это не привилегия, а огромная ответственность. Царь не просто правит — он служит. Служит Богу, служит народу, служит истории.

Победоносцев поднял бровь.

— Интересная формулировка. Служит. Обычно говорят — повелевает, правит, властвует.

— Повелевать легко, — сказал я. — Трудно — нести бремя.

Он долго смотрел на меня, и я видел, как в его глазах меняется отношение. Из снисходительного — «ученик отвечает урок» — оно становилось заинтересованным.

— Откуда у вас такие мысли, ваше высочество?

— Из книг, Константин Петрович. И из наблюдений. Мой отец — он же не просто сидит на троне. Он работает. Каждый день, с утра до ночи. Бумаги, встречи, решения. Это же каторга.

— Вы считаете это каторгой?

— Я считаю это служением, — поправился я. — Каторга — это когда заставляют. А когда сам выбрал — это служение.

Победоносцев кивнул, что-то записал в своём блокноте.

— Хорошо. Тогда давайте поговорим об ограничениях самодержавной власти. Существуют ли они?

— Существуют, — ответил я без колебаний. — Закон, церковь, общественное мнение, наконец. Император не может делать всё, что вздумается, даже если очень захочет. Его ограничивает традиция, ограничивает страх перед бунтом, ограничивает собственный разум.

— А должны ли существовать формальные ограничения? Конституция, парламент?

Вот оно. Вопрос, который разделял Россию на два лагеря. И я знал, что Победоносцев — ярый противник конституции.

— Я думаю, — сказал я медленно, — что форма не так важна, как содержание. Можно иметь конституцию и жить при тирании. Можно не иметь — и быть свободным. Всё зависит от людей, от традиций, от истории страны.

Победоносцев улыбнулся — впервые за всё время.

— Дипломатичный ответ, ваше высочество. Вы уходите от прямого вопроса.

— Я учусь, Константин Петрович. Учусь думать, прежде чем говорить.

— Это хорошее качество. Особенно для будущего императора.

Занятие продолжилось. Мы говорили о законах, о судебной системе, о реформах, которые готовил отец. Я слушал, запоминал, задавал вопросы. Победоносцев отвечал охотно, видимо, довольный моим интересом.

Когда урок закончился, он собрал бумаги и сказал:

— Ваше высочество, вы удивили меня сегодня. Признаюсь, я ожидал меньшего.

— Я стараюсь, Константин Петрович.

— Старайтесь и дальше. Россия нуждается в умных правителях.

Он поклонился и вышел. А я остался сидеть, переваривая разговор. Победоносцев — одна из ключевых фигур эпохи. Если я смогу найти с ним общий язык, это многое изменит.

---

Обед в императорской семье — это отдельный ритуал. Огромный стол, хрусталь, серебро, десятки приборов. Но еда — простая, почти домашняя. Император Александр Второй не любил излишеств.

Сегодня за столом собрались все. Отец — во главе, мать — напротив него. Саша — рядом со мной. Младшие братья и сёстры — Владимир, Алексей, Мария, Сергей, Павел. Шумно, весело, по-семейному.

— Никса, — обратился ко мне отец. — Победоносцев хвалил тебя. Говорит, ты делаешь успехи в законоведении.

— Стараюсь, ваше величество, — ответил я официально.

— Дома можно без титулов, — поморщился он. — Папа. Я же просил.

— Да, папа.

— Как тебе Победоносцев? Строг?

— Строг, но справедлив. И очень умён.

— Умён, — согласился император. — Но слишком консервативен. Будет тормозить реформы, если дать ему волю. Ты это имей в виду.

Я кивнул. Отец знал, что говорил. Через двадцать лет Победоносцев действительно станет главным тормозом любых преобразований.

— А что Чичерин? — продолжил император. — Не загоняет тебя?

— Чичерин — лучший, — сказал я искренне. — Его лекции — как глоток свежего воздуха.

— Хорошо. Учись, Никса. Время идёт быстро. Скоро тебе придётся брать на себя больше ответственности.

— Я готов, папа.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Знаешь, ты изменился после болезни. Стал серьёзнее. Взрослее.

— Болезнь многому учит, — осторожно ответил я.

— Учит, — вздохнул он. — Меня жизнь учила. И тебя научит. Главное — не сломаться.

— Не сломаюсь, папа. Обещаю.

Саша под столом сжал мою руку. Я улыбнулся ему.

Семья. Моя семья теперь. И я сделаю всё, чтобы их сберечь.

---

После обеда — верховая езда. Мы с Сашей отправились в манеж, где нас уже ждали лошади. Мой конь — Зоркий, красавец-жеребец, подарок от дяди Константина. Сашин — Милый, спокойная лошадка, на которой безопасно учиться.

Я смотрел на Зоркого и думал о том, что через год именно на такой лошади — может быть, даже на этой — Никса упадёт и начнёт умирать.

— Ты чего застыл? — Саша уже взлетел в седло. — Поехали!

Я взял себя в руки, вскочил на Зоркого. Конь подо мной танцевал, чувствуя мою неуверенность. Пришлось собраться, вспомнить всё, что я знал о верховой езде из книг и фильмов. Тело Никсы, к счастью, помнило само — мышцы реагировали быстрее, чем мозг.

Мы выехали в парк. Осенний Царскосельский парк был прекрасен — золото листвы, синева неба, прохладный ветер. Саша носился впереди, кричал что-то восторженное. Я ехал шагом, привыкая к седлу, к движениям коня, к этому новому для меня опыту.

— Никса, давай наперегонки! — заорал Саша.

— Не сегодня, — ответил я. — Давай просто прогуляемся.

Он подъехал ближе, обеспокоенно заглядывая в лицо.

— Ты чего? Устал?

— Нет. Просто думаю.

— О чём?

— О разном. О жизни. О будущем.

Саша нахмурился.

— Ты стал много думать, Никса. Раньше ты больше смеялся.

— Повзрослел, наверное.

— А мне можно повзрослеть с тобой?

Я рассмеялся.

— Ты и так взрослеешь. Каждый день. Не торопись только.

— Почему?

— Потому что детство — это счастье. Потом такого не будет.

Он задумался над моими словами, потом тряхнул головой.

— А я всё равно хочу скорее вырасти. Чтобы с тобой везде быть. Чтобы помогать тебе.

— Будешь, Саша. Обязательно будешь. Мы вместе всё сделаем.

Мы ехали по аллее, ветер шумел в кронах, где-то вдалеке лаяли собаки. Идиллия, покой, мир.

Я знал, что это ненадолго. Через год грянут скачки. А через два года начнутся студенческие волнения. Потом — Польское восстание. Потом — покушения на отца. Потом — война с Турцией. Потом...

Стоп. Не думать об этом сейчас. Сейчас — осень, парк, брат рядом. Жизнь прекрасна.

— Саша, — сказал я. — А ты веришь, что можно изменить судьбу?

— Судьбу? — переспросил он. — Не знаю. Маменька говорит, что судьба от Бога. Значит, нельзя.

— А если попробовать?

— Зачем?

— Чтобы спасти кого-то. Чтобы сделать мир лучше.

Саша посмотрел на меня серьёзно.

— Ты хочешь кого-то спасти, Никса?

— Может быть. Себя. Тебя. Всех.

— Тогда давай попробуем, — просто сказал он. — Вместе.

Я кивнул. Вместе — это хорошо. Вместе легче.

---

Русская словесность с Гротом оказалась неожиданно увлекательной. Яков Карлович Грот — филолог, профессор, человек, который знал о русском языке всё. Он пришёл ко мне в комнату после обеда, и мы устроились в креслах с книгами.

— Сегодня, ваше высочество, мы поговорим о Пушкине, — начал Грот. — Что вы думаете о нём?

Я чуть не рассмеялся. Что я думаю о Пушкине? Да я наизусть знаю половину его стихов, цитирую в разговорах, использую в диссертации. Но здесь, в 1859 году, Пушкин — это не школьная программа, а живая память. Он умер всего двадцать два года назад.

— Я думаю, Яков Карлович, что Пушкин — это наше всё, — ответил я. — Он создал русский литературный язык, он показал, что на русском можно писать так же красиво, как на французском или немецком. Он — гений.

Грот улыбнулся.

— Рад слышать это от вас, ваше высочество. Многие молодые люди сейчас увлекаются французскими романами и забывают родную словесность.

— Я не забываю, — сказал я. — Я вообще считаю, что каждый образованный человек должен знать свою культуру. Иначе какой он образованный?

— Совершенно верно. Тогда давайте читать.

Мы читали «Евгения Онегина». Я читал вслух, стараясь не слишком хорошо показывать знание текста — Никса, конечно, должен был учить это, но не настолько же. Грот комментировал, объяснял, вставлял исторические справки.

— Обратите внимание, ваше высочество, на образ Татьяны. Это идеал русской женщины для Пушкина. Верная, честная, глубоко чувствующая, но при этом с твёрдыми моральными принципами.

— Она отказывает Онегину, хотя любит его, — сказал я. — Потому что замужем. Потому что дала клятву.

— Именно. Для Пушкина это важно — честь, долг, верность слову.

— А для вас, Яков Карлович? Это важно?

Грот задумался.

— Для меня — да. Я старой закалки человек. Слово надо держать. Обещания выполнять. Иначе какой ты человек?

— Согласен, — кивнул я. — Только в жизни сложно. Иногда обещаешь одно, а приходится делать другое. Обстоятельства меняются.

— Обстоятельства — да. Но принципы — нет. Если принципы меняются от обстоятельств, значит, это не принципы, а приспособленчество.

Я посмотрел на него с уважением. Человек старой закалки, да. Но с чёткими моральными ориентирами. Таких сейчас мало. И в моём времени было мало. И здесь — тоже.

— Яков Карлович, — спросил я. — А вы учите меня не только языку, но и жизни?

Он улыбнулся.

— Я учу вас думать, ваше высочество. Всё остальное — приложение.

---

Вечером, когда дворец затих, мы с Ольгой устроились в моей комнате. Я достал бумагу, перья, чернила — писчие принадлежности здесь были чудовищно неудобными, но я привыкал. Хотя, кстати, надо "изобрести" стальное перо!

— Начнём с азбуки, — сказал я. — Это буква «А». Видишь?

Ольга склонилась над листом, высунув язык от усердия. Выводить буквы пером оказалось трудно — пальцы не слушались, чернила расплывались.

— Не торопись, — говорил я. — Плавно веди. Вот так.

Она старалась. У неё получалось плохо, но она старалась.

— Ваше высочество, — спросила она вдруг. — А зачем вам это? Я же просто служанка.

— Ты человек, — повторил я. — Имеешь право на грамоту.

— Но другие господа так не думают.

— Другие господа много чего не думают. Это не значит, что они правы.

Она замолчала, обдумывая мои слова.

— Вы странный, ваше высочество, — сказала она наконец. — Добрый странный. Не как все.

— Это плохо?

— Не знаю. Наверное, хорошо.

— Вот и хорошо. Давай дальше. Теперь буква «Б»...

---

Следующие недели пролетели в учёбе. Чичерин гонял меня по истории, заставляя пересказывать целые главы из Карамзина. Победоносцев мучил законоведением, требуя точных формулировок. Грот открывал красоту русского языка. Кавелин — философию, от которой у меня иногда голова шла кругом.

Но самое интересное началось, когда к моему образованию подключился генерал-адъютант граф Строганов. Он отвечал за «практическую часть» — знакомство с реальной жизнью империи.

— Ваше высочество, — сказал он однажды утром. — Сегодня мы едем в город. Без охраны, без помпы. Обычными людьми. Хочу показать вам Петербург, который не видно из окон дворца.

Я обрадовался. Возможность выбраться из золотой клетки — что может быть лучше?

Мы оделись скромно — я в пальто без регалий, Строганов в штатском сюртуке. Вышли через чёрный ход, сели в простую пролётку.

— Куда едем, граф?

— Для начала — на Сенную.

Сенная площадь в те годы была страшным местом. Рынок, толкучка, нищие, воры, пьяные. Мы шли сквозь толпу, и я смотрел во все глаза. Это была не та Россия, которую показывали иностранным гостям. Это была настоящая Россия — грязная, шумная, живая.

— Видите этих людей, ваше высочество? — Строганов кивнул на крестьян в рваных армяках. — Это ваши подданные. Они платят налоги, они кормят страну, они умирают за неё на войне. А живут — вот так.

Я смотрел и запоминал. Грязные дети, играющие в пыли. Женщины с измождёнными лицами. Мужики, торгующиеся за каждую копейку.

— Сколько они зарабатывают? — спросил я.

— По-разному. Рубль в день — если повезёт. А в год выходит рублей двести-триста. Квартира в подвале стоит рублей пять в месяц. Еда — ещё столько же. Посчитайте сами.

Я посчитал. Выходило впритык, без запаса. Одна болезнь — и вся семья нищает.

— А если заболеют?

— Тогда либо богадельня, либо улица. Лекари дороги.

Я молчал, переваривая увиденное. В книгах я читал о бедности крестьян. Но читать и видеть — разные вещи.

— Граф, — сказал я. — Почему мы ничего не делаем? Почему терпим такое?

— Делаем, ваше высочество. Реформы готовятся. Крепостное право отменят. Но быстро не получится. Россия большая, инерция огромная.

— А если быстрее? Если надавить?

— Надавить можно, — согласился Строганов. — Только последствия будут. Крестьяне не готовы к свободе. Они не умеют жить без помещика. Дадут волю — сопьются, разорятся, пойдут по миру.

— Значит, надо учить. Школы строить. Врачей готовить.

— Надо, — вздохнул он. — Но денег нет. Казна пуста. Крымская война всё съела.

Я замолчал. Крымская война — это 1853-1856 годы. Россия проиграла, потеряла флот, потеряла престиж. И теперь расплачивается за это.

— Граф, — спросил я. — А что бы вы сделали, если бы были императором?

Строганов усмехнулся.

— Крамольный вопрос, ваше высочество. Но отвечу. Я бы начал с образования. Потому что тёмный человек — он как зверь. Им легко управлять, но с ним невозможно построить сильную страну. Нам нужны грамотные крестьяне, грамотные рабочие, грамотные солдаты. Тогда и промышленность пойдёт, и армия станет сильнее, и жизнь наладится.

— А земля? Крестьянам землю давать?

— Обязательно. Но не сразу. Сначала — выкупить у помещиков, потом — наделить. Чтобы не было бунтов.

— А помещики не взбунтуются?

— Взбунтуются, — спокойно сказал Строганов. — Но с ними можно договориться. Деньгами, чинами, привилегиями. Они — не враги, они — часть системы.

Мы шли по Сенной, и я смотрел, и запоминал, и думал. В моей голове смешивались знания из будущего и реальность настоящего. Я знал, что крестьянская реформа будет проведена в 1861 году и окажется половинчатой. Я знал, что помещики получат выкуп, а крестьяне — долги на полвека. Я знал, что это приведёт к расслоению, к росту революционных настроений, к бомбам народовольцев.

Но как сделать лучше? Как дать крестьянам свободу, не разрушив страну?

— Ваше высочество, — Строганов тронул меня за плечо. — Пойдёмте дальше. Я покажу вам ещё кое-что.

---

Мы поехали на Выборгскую сторону. Здесь были заводы — Путиловский, Балтийский, другие. Чёрные корпуса, трубы, дым, грохот машин. Рабочие выходили сменой — чумазые, усталые, молчаливые.

— Посмотрите на них, — сказал Строганов. — Это новая Россия. Не крестьяне, а пролетарии. Они не имеют земли, не имеют скота, не имеют дома. У них только руки. И если они останутся без работы — пойдут на улицу. А если их будет много — пойдут на баррикады.

Я смотрел на рабочих. Они проходили мимо, не обращая на нас внимания — два господина в штатском никого не интересовали.

— Сколько они получают? — спросил я.

— Рублей двадцать в месяц. Квартира — три-четыре. Еда — ещё десять. Остаётся на водку и на семью.

— А условия? Безопасность?

Строганов поморщился.

— Плохие условия. Травмы частые. Компенсаций почти нет. Заменили — и работай дальше.

— Это же безобразие, граф!

— Это жизнь, ваше высочество. Так везде. В Англии ещё хуже, там детей на фабриках морят. Мы хотя бы по воскресеньям не работаем.

— А надо менять. Законы писать об охране труда, о страховании, о пенсиях.

Строганов посмотрел на меня с удивлением.

— Откуда у вас такие мысли, ваше высочество?

— Из книг, граф. Из книг западных философов. И из здравого смысла. Если не заботиться о рабочих, они взбунтуются. А бунтовать им нечего терять — только цепи.

— Вы цитируете Маркса? — нахмурился он.

— Я цитирую здравый смысл, — твёрдо сказал я. — Маркс тут ни при чём. Просто если человеку нечего есть, он пойдёт грабить. Это биология, а не политика.

Строганов долго молчал, обдумывая мои слова.

— Вы необычный молодой человек, Николай Александрович, — сказал он наконец. — Ваши мысли опережают время.

— Может быть, — согласился я. — Но время не ждёт. Если мы не сделаем реформы сейчас, их сделают потом, но кровью.

— Вы так думаете?

— Я знаю, граф. Я это знаю.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, но ничего не сказал.

Мы вернулись во дворец под вечер. Я был вымотан, но доволен. Увиденное дало мне больше, чем месяцы учёбы. Я понял, с чем мне придётся иметь дело. И понял, что работа предстоит огромная.

---

Ольга ждала меня в комнате с ужином. Я сел за стол, но есть не хотелось — перед глазами всё ещё стояли лица рабочих и крестьян.

— Ваше высочество, вы нездоровы? — обеспокоенно спросила она.

— Здоров, Оленька. Просто задумался.

— О чём?

— О людях. О том, как они живут.

Она вздохнула.

— Тяжело живут, ваше высочество. Я знаю. Мои родители так живут. В деревне — ещё хуже, чем в городе. Но там хоть земля своя, а здесь — только работа.

— А ты хотела бы вернуться в деревню?

Она покачала головой.

— Нет. Там голодно. Здесь хотя бы кормят и одевают. И вы... вы добрый. С вами хорошо.

Я улыбнулся.

— Спасибо, Оленька. Давай заниматься?

— Давайте, ваше высочество.

Мы сели за буквы. Ольга старалась, выводила кривые линии, пачкала пальцы чернилами. Я смотрел на неё и думал о том, сколько таких Ольг по всей России — безграмотных, тёмных, но хороших людей. Им бы дать образование — они бы горы свернули.

— Ольга, — сказал я. — А хочешь, я тебя не только читать научу, но и считать? И историю расскажу?

— Историю? — удивилась она. — Зачем мне история?

— Чтобы знать, откуда мы пришли. Чтобы понимать, куда идём.

— А вы знаете, куда мы идём?

— Знаю, — честно ответил я. — И хочу, чтобы ты тоже знала. Чтобы вместе идти было легче.

Она посмотрела на меня с благоговением.

— Вы правда думаете, что мы вместе?

— Правда, Оленька. Все мы вместе. Россия — она одна. Или выживем все, или погибнем поодиночке.

Она не поняла, но кивнула. Приняла на веру.

---

Ноябрь принёс новые встречи. В Петербург приехал дядя Константин Николаевич, великий князь, генерал-адмирал, глава Морского министерства. Он был либералом, реформатором, человеком, который мечтал превратить Россию в современную европейскую державу.

— Никса! — закричал он, входя в мою комнату. — Вырос-то как! Совсем взрослый!

Я поднялся ему навстречу. Дядя был высок, широкоплеч, с густой бородой и живыми, умными глазами.

— Здравствуйте, дядя.

— Здравствуй, здравствуй. Садись, рассказывай. Чем занимаешься? Что читаешь?

— Учусь в основном. Чичерин, Победоносцев, Грот...

— Победоносцев, — поморщился Константин. — Этот засушит кого угодно. Не слушай его слишком много. Он из хорошего человека сделает церковного сторожа.

Я улыбнулся.

— Я стараюсь слушать всех, дядя. И делать свои выводы.

— Правильно. Умный человек — тот, кто умеет думать сам. Остальные — попугаи.

Он сел в кресло, вытянул длинные ноги.

— Я к тебе с предложением, Никса. Хочу, чтобы ты поучаствовал в работе Морского учёного комитета. Послушал, о чём говорят, вник в проблемы флота. Тебе же скоро принимать решения — надо знать, что к чему.

— С удовольствием, дядя. Когда начинать?

— Завтра в десять. Я пришлю экипаж.

— Буду готов.

Он посмотрел на меня с одобрением.

— Молодец. Не ленишься. Это хорошо. А то много сейчас молодых людей, которые только и знают, что балы да гулянки.

— Мне не до гулянок, дядя. Времени мало.

— Времени всегда мало, — вздохнул он. — Особенно когда дел много. Но ты не торопись. Жизнь длинная, всё успеешь.

Я промолчал. Если бы он знал, как коротка жизнь Никсы в оригинальной истории, он бы так не говорил.

---

Морской учёный комитет заседал в Адмиралтействе. Огромное здание, шпиль, кораблики на фасаде. Внутри — запах чернил, табака и моря.

Я сидел в углу зала и слушал. Говорили о кораблях, о пушках, о броне, о тактике. Обсуждали опыт Крымской войны, где русский парусный флот ничего не мог противопоставить паровым судам союзников.

— Нам нужны новые корабли, — говорил какой-то адмирал. — Броненосцы, мониторы, паровые фрегаты. Пока мы не построим современный флот, мы будем уязвимы.

— Денег нет, — возражал другой. — Казна пуста. А броненосцы — это миллионы рублей.

— А если война? — вскинулся первый. — Если завтра англичане придут к Кронштадту? Чем отбиваться будем?

Я слушал и записывал в блокнот. Всё это мне пригодится. В будущем Россия построит флот, и он будет сильным. Но потом проиграет Цусиму. Потом будет Первая мировая. Потом — революция.

— А что думает молодой человек? — вдруг обратились ко мне.

Я поднял голову. Все смотрели на меня.

— Я думаю, — начал я осторожно, — что флот нужен не только для войны. Флот — это торговля, это влияние, это престиж. Без флота мы не сможем защищать свои интересы ни в Чёрном море, ни на Дальнем Востоке.

— Но денег нет, — повторил кто-то.

— Деньги можно найти, — сказал я. — Например, сократить расходы на сухопутную армию. У нас самая большая армия в Европе, а воевать мы не умеем. Может, лучше иметь меньшую, но профессиональную, а сэкономленное пустить на флот?

В зале повисла тишина. Я понял, что ляпнул что-то не то.

— Ваше высочество, — медленно произнёс один из генералов. — Вы предлагаете сократить армию?

— Я предлагаю подумать о приоритетах, — поправил я. — Флот — это будущее. Армия в её нынешнем виде — прошлое. Но я могу ошибаться, я только учусь.

Константин Николаевич улыбнулся в бороду.

— Смелые мысли, Никса. Продолжай в том же духе. А мы подумаем над твоими словами.

Заседание продолжилось, но я чувствовал на себе косые взгляды. Армейские генералы меня невзлюбили. Флотские — зауважали. Так я начал приобретать первых союзников и первых врагов.

---

После заседания дядя Константин отвёл меня в сторону.

— Ты молодец, — сказал он. — Говорил прямо, без оглядки. Так и надо.

— Я не хотел никого обидеть, дядя.

— Не обидел, а задел. Это разные вещи. Армия привыкла считать себя главной. А флот всегда был на вторых ролях. Но времена меняются. И ты прав — будущее за морем.

— А как же сухопутные границы? — спросил я. — Они же огромные.

— Границы надо укреплять, — согласился он. — Но не миллионом мужиков с ружьями, а крепостями и железными дорогами. Чтобы войска можно было быстро перебросить. А флот — это щит. Без щита нас будут бить, как в Крымскую.

Я кивнул. Логика была понятной.

— Дядя, а вы верите, что Россия может стать морской державой?

— Верю, — твёрдо сказал он. — Если мы построим флот и захватим проливы — Чёрное море станет нашим. Если построим порты на Тихом океане — выйдем в Тихий океан, вообще всё изменится.

Проливы. Константинополь. Мечта России на протяжении веков.

— А если Англия не даст? — спросил я.

— Англия будет мешать, — усмехнулся он. — Всегда мешает. Но мы не одни. У нас есть союзники в Европе. Надо уметь договариваться.

Я слушал и запоминал. Геополитика XIX века была сложной, запутанной, но увлекательной. И я начинал в ней разбираться.

---

Вечера я проводил с Ольгой. Она делала успехи — уже читала по слогам, выводила буквы почти без ошибок. Мы читали вместе — сначала детские книжки, потом стихи, потом даже газеты.

— Ваше высочество, — спросила она однажды. — А почему вы меня учите? Другие господа своих слуг не учат.

— Потому что другие господа — дураки, — честно ответил я. — Они не понимают, что грамотный слуга — лучший слуга. Он понимает, что от него хотят, он может прочитать записку, он может записать распоряжение.

— И поэтому?

— И поэтому, — подтвердил я. — А ещё потому, что ты хороший человек. И заслуживаешь лучшей жизни.

Она покраснела и уткнулась в книгу.

— Вы слишком добрый, ваше высочество.

— Я справедливый, Оленька. Это разные вещи.

Мы читали дальше. За окном шумел ветер, в камине потрескивали дрова. Уютно, тепло, спокойно.

Я думал о том, что такие вечера — это и есть счастье. Маленькое, тихое, но настоящее.

---

Декабрь принёс морозы. Петербург застыл, Неву сковало льдом, по ней уже прокладывали санные пути. Мы с Сашей катались на коньках — он учился, я вспоминал навыки из прошлой жизни.

— Никса, смотри! — заорал он, проезжая мимо на полной скорости. — Я могу!

— Молодец! — крикнул я в ответ.

На льду было много народу — горожане, студенты, даже дамы в шубках. Все веселились, смеялись, наслаждались зимой.

Ко мне подошёл молодой человек в студенческой шинели.

— Ваше высочество, — поклонился он. — Позвольте представиться — Дмитрий Каракозов, студент Казанского университета.

Я замер. Каракозов. Тот самый, который через семь лет выстрелит в моего отца. Почти попадёт. Станет первым из длинной череды террористов.

— Здравствуйте, — сказал я спокойно. — Чем обязан?

— Я хотел выразить вам своё восхищение, — Каракозов смотрел на меня с каким-то странным блеском в глазах. — Говорят, вы интересуетесь положением простого народа. Что выезжаете в город, смотрите, как живут рабочие и крестьяне.

— Интересуюсь, — подтвердил я. — А что в этом удивительного?

— Это удивительно для наследника престола, — сказал он. — Обычно будущие императоры смотрят на народ только с балкона.

— Может быть, поэтому у нас всё так плохо? — спросил я. — Потому что императоры не знают, как живёт народ?

Каракозов удивлённо поднял брови.

— Вы так думаете?

— Я так знаю, — твёрдо сказал я. — Чтобы управлять страной, надо её понимать. А чтобы понимать — надо видеть своими глазами.

Он долго смотрел на меня, потом улыбнулся.

— Вы не такой, как все, ваше высочество. Это хорошо. Может быть, с вами у России есть будущее.

— Спасибо, — сказал я. — А вы чем занимаетесь, Дмитрий?

— Учусь, — ответил он. — И думаю. Много думаю о том, как сделать Россию лучше.

— Думать — полезно, — сказал я. — Только помните: Россия большая, сложная. Простых решений не бывает. То, что кажется правильным в теории, на практике может обернуться катастрофой.

Он нахмурился.

— Вы против перемен?

— Я за перемены, — ответил я. — Но за умные перемены. За постепенные. Чтобы не сломать то, что работает, пока чиним то, что сломалось.

— Вы консерватор, — сказал он с разочарованием.

— Я реалист, — поправил я. — И вам советую быть реалистом. А идеи — они хороши, но только если их можно воплотить без крови.

Каракозов поклонился и ушёл. Я смотрел ему вслед и думал о том, что через семь лет этот студент возьмёт в руки пистолет. И если я ничего не сделаю, он выстрелит.

— Никса! — Саша подъехал ко мне. — С кем ты говорил?

— Так, случайный знакомый, — ответил я. — Поехали домой, замёрз я.

Мы пошли к саням. Я оглянулся — Каракозов стоял у перил и смотрел на нас. Взгляд у него был тяжёлый, немигающий.

---

Вечером я долго не мог уснуть. Ворочался, думал о Каракозове, о будущем, о том, как его предотвратить. Арестовать? За что? Он ещё ничего не сделал. Следить? Но как?

— Ваше высочество, — шёпот Ольги вывел меня из раздумий. — Вы не спите?

— Нет, Оленька. Зайди.

Она вошла в ночной рубашке, босая, с распущенными волосами.

— Я услышала, что вы ворочаетесь. Беспокоюсь.

— Всё хорошо, — сказал я. — Просто мысли.

— О чём?

— О людях. О том, как трудно быть хорошим.

Она села на край кровати.

— Вы хороший, ваше высочество. Самый хороший.

— Не всегда, Оленька. Иногда я думаю такие вещи, что самому страшно.

— Какие?

— Например, что некоторых людей надо убирать, чтобы спасти других. Что иногда зло надо останавливать злом.

Она помолчала, потом сказала тихо:

— Вы не такой, ваше высочество. Вы добрый. Добрые так не думают.

— Добрые так и думают, — вздохнул я. — Потому что они видят зло и хотят его остановить. А останавливать можно только силой.

— Не знаю, — прошептала она. — Я простая, тёмная. Мне не понять.

— Понимаешь, Оленька. Ты всё понимаешь. Просто боишься себе в этом признаться.

Она взяла мою руку и прижала к щеке.

— Не уходите никуда, ваше высочество. Оставайтесь живым.

— Постараюсь, — пообещал я. — Очень постараюсь.

Мы сидели так долго, молча. В камине догорали угли, за окном выл ветер. А я думал о том, что жизнь — сложная штука. И что иногда единственный способ остаться человеком — это делать то, что должно, несмотря ни на что.

---

Новый год встречали в Зимнем. Огромная ёлка, сотни гостей, музыка, шампанское. Я стоял рядом с отцом, принимал поздравления, улыбался, кивал.

— Никса, — отец положил руку мне на плечо. — С новым годом, сын. Пусть он принесёт тебе счастье.

— Спасибо, папа. И вам.

— Ты как? Держишься?

— Держусь.

— Молодец. Я горжусь тобой.

Я посмотрел на него. Ему было сорок один, он был в расцвете сил, красивый, статный, любимый народом. Через двадцать два года его убьют бомбой на набережной Екатерининского канала.

— Папа, — сказал я. — Берегите себя.

Он удивился.

— С чего вдруг?

— Просто. Я вас очень люблю.

Он улыбнулся и обнял меня. Коротко, по-мужски, но тепло.

— И я тебя, сынок. И я тебя.

Бой курантов. 1860 год.

Роковой год.

---

Январь тянулся медленно. Учёба, встречи, разговоры. Я встречался с разными людьми — министрами, генералами, учёными, писателями. Впитывал информацию, запоминал, анализировал.

Однажды ко мне пришёл Чичерин.

— Ваше высочество, — сказал он. — Я хочу познакомить вас с одним человеком. Он только что вернулся из ссылки, но его идеи могут быть вам интересны.

— Кто это?

— Александр Иванович Герцен.

Я чуть не поперхнулся чаем. Герцен! Легенда, кумир либералов, издатель «Колокола», главный оппонент самодержавия. И Чичерин предлагает мне с ним встретиться?

— Борис Николаевич, это возможно? Герцен же в Лондоне.

— Уже нет. Он приехал инкогнито, навестить родственников. Пробудет в Петербурге несколько дней. Я могу организовать тайную встречу.

Я задумался. Риск был огромный. Если узнают — скандал, обвинения в неблагонадёжности, проблемы с отцом. Но Герцен — это уникальная возможность понять оппозицию изнутри.

— Хорошо, — сказал я. — Организуйте.

Через два дня я сидел в маленькой квартире на окраине города напротив человека с пронзительными глазами и седой бородой.

— Ваше высочество, — усмехнулся Герцен. — Странная встреча. Наследник престола и государственный преступник.

— Вы не преступник, Александр Иванович, — сказал я. — Вы мыслитель. А мысли не преследуют.

— Ошибаетесь, — вздохнул он. — В России преследуют даже мысли. Особенно мысли.

Мы говорили долго. О России, о Европе, о реформах, о революции. Герцен был умен, язвителен, бескомпромиссен. Он ненавидел самодержавие, но любил Россию.

— Вы верите, что можно изменить страну без крови? — спросил я.

— Не знаю, — честно ответил он. — Я хочу верить. Но опыт говорит обратное. Кровь всегда льётся, когда сталкиваются интересы.

— А если попробовать договориться?

— С кем? — усмехнулся он. — С вашим отцом? Он хороший человек, но он пленник системы. Его дядья, министры, генералы — они не дадут ему шагнуть влево. А народ молчит, потому что боится.

— А если народ перестанет бояться?

— Тогда будет бунт, — спокойно сказал Герцен. — Бессмысленный и беспощадный, как сказал Пушкин. И мы все в нём утонем.

Я смотрел на него и понимал, что он прав. Россия висела на волоске. Одно неверное движение — и всё рухнет.

— Александр Иванович, — спросил я. — А что бы вы сделали, если бы стали императором?

Он рассмеялся.

— Я бы упразднил императора. Но это не ответ. Если серьёзно — я бы дал свободу. Свободу слова, свободу собраний, свободу совести. Я бы отменил цензуру, распустил Третье отделение, создал парламент. И я бы отдал землю крестьянам. Всю, без выкупа.

— А помещики?

— А что помещики? Они не работают на земле, они её только сосут. Пусть идут в промышленность, в торговлю, в науку. Кто умный — тот выживет.

— А если взбунтуются?

— Пусть бунтуют, — махнул рукой Герцен. — Их мало. Крестьян много. Крестьяне — это Россия. А помещики — это нарост.

Я молчал, переваривая. Радикально, но логично. Если бы не одно «но» — крестьяне не готовы к свободе. Они сопьются, разорятся, пойдут по миру. Их надо сначала поднять, обучить, просветить. А на это нужны десятилетия.

— Александр Иванович, — сказал я. — А вы не боитесь, что ваша свобода обернётся анархией? Что крестьяне, получив землю, передерутся за неё? Что страна развалится?

— Боюсь, — признался он. — Но ещё больше я боюсь, что если мы ничего не сделаем, страна развалится сама. И тогда будет хуже. Гораздо хуже.

Мы расстались почти друзьями. Герцен уехал обратно в Лондон, а я остался с его мыслями в голове.

---

Февраль принёс новые встречи. Я познакомился с Михаилом Лорис-Меликовым, будущим «диктатором сердца», который попытается спасти Россию реформами после покушений на отца. С графом Шуваловым, главой Третьего отделения. С Дмитрием Милютиным, военным министром, который будет реформировать армию.

Я слушал, запоминал, анализировал. Картина складывалась сложная, противоречивая. В России было много умных, талантливых людей. Но они не могли договориться друг с другом. Либералы ненавидели консерваторов, консерваторы — либералов, радикалы ненавидели всех.

— Ваше высочество, — сказал мне однажды Строганов. — Вы слишком много общаетесь с разными людьми. Это опасно.

— Почему? — удивился я.

— Потому что у каждого из них своя правда. А вам нужна одна — государственная. Вы не можете быть либералом или консерватором. Вы должны быть императором.

— Я ещё не император, граф.

— Но будете. И должны быть готовы.

Я кивнул. Он был прав. Но как быть готовым, если не знаешь, что думают люди? Если не понимаешь, чем дышат твои подданные?

— Граф, — спросил я. — А вы верите, что Россия может измениться?

— Она уже меняется, — ответил он. — Каждый день. Вопрос — в какую сторону.

— В хорошую, надеюсь.

— Надежда — это хорошо, — усмехнулся он. — Но лучше бы уверенность.

---

Март. Весна. Снег таял, Нева вскрывалась, по городу поползли слухи о реформе. Крепостное право должны были отменить со дня на день.

Я сидел в своей комнате и писал дневник. Обычную тетрадь в кожаном переплёте, куда записывал свои мысли.

«Сегодня 14 марта 1860 года. Я прожил в этом времени почти год. За это время я узнал больше, чем за всю предыдущую жизнь. Я видел рабочих и крестьян, генералов и министров, либералов и консерваторов. Я говорил с Герценом и Победоносцевым, с Чичериным и Строгановым. Я начинаю понимать эту страну.

Но главное испытание впереди. Сентябрь. Скачки. Падение.

Я должен выжить. Ради Саши, ради Ольги, ради отца. Ради России.

Я не знаю, получится ли. Но я попробую.

Никса, если ты меня слышишь — помоги. Твоя жизнь теперь — моя жизнь. Я не подведу.

Стоп машина».

Я закрыл тетрадь и посмотрел в окно. Весна вступала в свои права. Солнце, капель, крики птиц.

Впереди было лето. А летом — Царское Село.

А там — или пан, или пропал.

---

Апрель пролетел незаметно. Учёба, встречи, разговоры. Я чувствовал, как меняется моё восприятие — я уже не играл роль Никсы, я им становился. Его воспоминания, его чувства, его привязанности встраивались в меня, делая цельным.

Однажды ночью мне приснился сон. Я стоял на ипподроме в Царском Селе, рядом со мной был Зоркий. Вдруг конь встал на дыбы, и я полетел вниз, в темноту. А из темноты ко мне тянулись руки — Саша, Ольга, отец, мать. И голос: «Спаси нас. Спаси себя. Спаси Россию».

Я проснулся в холодном поту.

— Ваше высочество? — Ольга тут же оказалась рядом. — Вам плохо?

— Нет, Оленька. Сон дурной приснился.

— Какой?

— Страшный. Но это просто сон.

Она села рядом, взяла мою руку.

— Я с вами, ваше высочество. Я никуда не уйду.

— Спасибо, — прошептал я. — Ты не представляешь, как это важно.

За окном светало. Новый день начинался.

До сентября оставалось пять месяцев.

---