Николай Второй сын Александра Второго

Глава 27

Возмездие

Март 1917 года. Владивосток.

Я смотрел на этот город с борта флагманского корабля Тихоокеанской эскадры — дредноута «Император Александр III», шедшего на всех парах. Рядом со мной стоял адмирал Макаров — сухой, подтянутый старик с ястребиным взглядом и стальными седыми усами.

— Ваше Величество, — сказал он спокойно, словно речь шла о прогулке по Невскому, — японцы вошли в бухту Золотой Рог. У них три дредноута, пять броненосцев, дюжина крейсеров и миноносцы. Высадили десант — не меньше двадцати тысяч. Хотят взять город с ходу.

— А наши?

— Наши подлодки уже на позициях. Авианосцы подняли самолеты. Торпедные катера вышли в море. Через час, государь, здесь начнется такое, что японцы будут вспоминать этот день до конца жизни.

Я кивнул. Макаров не любил пустых обещаний. Если он говорил — значит, так и будет.

— Степан Осипович, — сказал я, — вы командовали при Босфоре. Вы топили английские броненосцы, когда весь мир считал их непобедимыми. Сейчас перед вами японцы. Они слабее англичан, но их больше. И они хотят отомстить за 1895 год.

— Пусть хотят, государь, — усмехнулся Макаров. — Мы им устроим такую месть, что своих не узнают.

Он повернулся к офицерам связи.

— Сигнал флоту: «Приготовиться к бою. Подлодкам — занять позиции для атаки. Торпедным катерам — выдвигаться по готовности. Авиации — взлетать. Начинаем через час».

А я смотрел на Владивосток и думал о том, что там, в городе, сейчас могут гибнуть люди. Русские люди. Мои люди. И я должен был их защитить.

— Государь, — Макаров тронул меня за локоть. — Вам лучше спуститься в бронированную рубку. Сейчас начнется.

— Нет, Степан Осипович, — ответил я. — Я останусь здесь. Солдаты должны видеть своего императора. Даже если им суждено погибнуть, они должны знать, что я с ними.

Макаров хотел возразить, но передумал. Только покачал головой и вернулся к командованию.

---

Первыми ударили подводные лодки.

Их было двадцать — новейшие субмарины типа «Касатка», оснащенные дизельными двигателями и торпедными аппаратами. Они уже несколько суток дежурили на подходах к Владивостоку, скрываясь в глубинах Японского моря, и теперь, получив приказ - дождавшись подхода японской эскадры, начали охоту.

Японский флот подходил к проливу Босфор Восточный растянутой колонной. Впереди шли миноносцы — легкие, быстрые кораблики, которые должны были обнаруживать подводные лодки и сбрасывать на них глубинные бомбы. За ними — крейсера, потом броненосцы, и в арьергарде — три огромных дредноута, гордость японского императорского флота.

Но японцы не знали одного: наши подводные лодки умели не только сидеть под водой, но и атаковать из-под воды с такой точностью, о которой они даже не подозревали. Новейшие перископы, гирокомпасы, торпеды с увеличенным зарядом — все это было нашим секретным оружием.

Первая торпеда ударила в головной японский броненосец «Фудзи» в 14:35 по владивостокскому времени.

Взрыв был чудовищным. Почти три пуда взрывчатки разорвали обшивку корабля ниже ватерлинии. В пробоину хлынула вода, и броненосец начал медленно крениться на правый борт. Японцы заметались по палубе, пытаясь спасти тонущий корабль, но было поздно — через десять минут «Фудзи» перевернулся и затонул, унося с собой более пятисот моряков.

Японская эскадра пришла в смятение. Миноносцы бросились искать подводные лодки, сбрасывая глубинные бомбы куда попало. Но наши субмарины уже ушли на глубину, ускользнув от преследования.

А вторая волна атаки уже начиналась.

Торпедные катера — маленькие, быстрые, почти незаметные на волнах — вырвались из-за мыса Тобизина на полной скорости. Их было тридцать — тридцать стальных ос, каждая с двумя торпедами и пулеметами. Они неслись прямо на японские дредноуты, игнорируя огонь крейсеров и миноносцев.

Я смотрел на это с мостика «Александра III» и не верил своим глазам. Катера шли со скоростью сорок пять узлов — никто в мире не мог так быстро ходить по воде. Они петляли, уклоняясь от снарядов, и с каждым мгновением приближались к цели.

— Боже мой, — прошептал рядом кто-то из офицеров. — Они же все погибнут.

Но они не погибли. Первая волна катеров — десять машин — проскочила сквозь завесу огня и выпустила торпеды по головному дредноуту «Кавати». Четыре торпеды попали в цель. Две — в нос, одна — в центр, еще одна — в корму.

«Кавати» вздрогнул, остановился и начал медленно погружаться в воду. Тысячи тонн стали уходили в пучину, увлекая за собой японских моряков.

Вторая волна катеров атаковала второй дредноут — «Сетцу». Три торпеды попали в борт, но корабль держался. Японцы отчаянно отстреливались, но катера были слишком быстры, слишком маневренны.

Третья волна добила «Сетцу» и принялась за крейсеров.

К этому моменту в небе появились наши самолеты. Авианосцы «Россия» и «Слава» подняли в воздух сорок бомбардировщиков, каждый с двумя пудами бомб. Они обрушились на японские корабли с высоты, сбрасывая смертоносный груз на палубы, надстройки, орудийные башни.

Один из бомбардировщиков — пилотируемый молодым лейтенантом — спикировал прямо на японский крейсер «Тонэ» и сбросил бомбы с предельно малой высоты. Крейсер взорвался, разломившись на две части.

Я смотрел на это побоище и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Японский флот, еще час назад казавшийся непобедимым, таял на глазах. Броненосцы горели, дредноуты тонули, крейсера взрывались, миноносцы пытались спастись бегством.

— Государь, — Макаров повернулся ко мне с лицом, светящимся торжеством, — японский флот перестал существовать. Остатки добивают наши корабли. Через час в бухте, на поверхности, не останется ни одного вражеского вымпела.

Я кивнул, не в силах говорить. Победа. Полная, абсолютная победа на море. Такой не было даже при Босфоре.

Но война только начиналась.

---

Владивосток не сдавался.

Японский десант — двадцать тысяч отборных солдат при поддержке артиллерии и пулеметов — ворвался в город с трех сторон. Они шли по улицам, сметая все на своем пути, убивая всех, кто попадался под руку — мужчин, женщин, детей. Японцы мстили за 1895 год, за ракетные удары по Токио, за унижение, которое они испытали.

Но они не знали, что их ждет.

На подступах к центру города их встретили подошедшие танки.

Тридцать тяжелых машин «Медведь» открыли огонь, когда японские цепи приблизились на пятьсот шагов.

Сорокамиллиметровые пушки били прямой наводкой, пулеметы косили пехоту. Японцы падали десятками, но упрямо лезли вперед, подгоняемые офицерами с саблями наголо.

Тогда из-за развалин вырвались легкие танки БТ-2.

Они неслись прямо на японцев, стреляя на ходу, давя гусеницами тех, кто не успевал увернуться. Я видел, как один танк врезался в гущу вражеской пехоты и пошел по ней, как косарь по траве — хруст костей, крики, кровь, и ничего не осталось.

Японцы попытались контратаковать — бросали гранаты, стреляли из противотанковых ружей, но танки были слишком быстры, слишком маневренны. Они уклонялись от выстрелов, давили расчеты, уничтожали пулеметные гнезда.

А потом в небе появились вертолеты.

Пятнадцать машин Ц-1, поднявшихся с аэродрома под Находкой, несли десант — пятьсот солдат особой бригады, вооруженных автоматическими винтовками Федорова и ручными пулеметами. Вертолеты садились прямо на улицах, на площадях, на крышах домов, высаживая бойцов в тылу японцев.

Десантники ударили сзади, когда японцы меньше всего этого ждали. Автоматные очереди косили офицеров, пулеметы выкашивали целые взводы, гранаты рвали стройные ряды.

Японская пехота, зажатая между танками спереди и десантом сзади, заметалась. Дисциплина рухнула, солдаты побежали, бросая оружие, сдаваясь в плен.

Но самое страшное было впереди.

Когда остатки японского десанта — около пяти тысяч человек — попытались отступить к порту, где еще держались их корабли, в небе снова раздался гул. Это летели снаряды «катюш».

Реактивные минометы, установленные на грузовиках, выехали на позиции и дали залп. Сто двадцать снарядов, начиненных зажигательной смесью, обрушились на отступающие колонны.

Земля вздрогнула. Огонь взметнулся к небу. Крики умирающих японцев были слышны за несколько верст.

Когда дым рассеялся, на месте японской колонны не осталось ничего — только черная, выжженная земля, обугленные трупы, искореженное оружие.

Двадцать тысяч японских солдат перестали существовать.

Владивосток был спасен.

Я стоял на мостике «Александра III» и смотрел на город, над которым все еще поднимались дымы. Пожары тушили, раненых выносили, собирали убитых. Город выжил. Россия выжила.

— Государь, — Макаров подошел ко мне. — Разрешите доложить: японский флот уничтожен. Три дредноута, пять броненосцев, восемь крейсеров, двенадцать миноносцев потоплены. Остатки бегут в Японское море. Наши подлодки преследуют.

— А десант?

— Десант уничтожен полностью. Потери с нашей стороны — около трех тысяч убитыми и ранеными. Город сильно разрушен, но порт уцелел. Будем восстанавливать.

Я кивнул. Три тысячи. Это много. Но японцы потеряли двадцать тысяч на суше и не меньше десяти тысяч на море. Соотношение несопоставимое.

— Степан Осипович, — сказал я. — Вы гений. Если бы не вы, Владивосток бы пал.

— Ваше Величество, — он покачал головой. — Это не я. Это вы. Вы создали этот флот, эти подлодки, эти торпедные катера. Вы приказали строить авианосцы и вертолеты. Я только выполнил ваш приказ.

— Не скромничайте, адмирал. Без вашего таланта все это железо было бы бесполезно. Спасибо вам.

Я пожал ему руку. Старый моряк, прошедший через войны, смутился как мальчишка.

— Служу России, Ваше Величество.

---

Но война не кончилась разгромом японцев под Владивостоком. Это было только начало.

Пока мы праздновали победу на Тихом океане, на западе разворачивались не менее драматичные события.

Немцы, как и планировали, ударили на Варшаву. Восемьдесят дивизий, две тысячи орудий, пятьсот самолетов — все это обрушилось на наши позиции в Польше. Генерал Брусилов, командующий Западным фронтом, встретил их во всеоружии.

Танковые сражения под Варшавой стали крупнейшими в истории. Тысячи машин с обеих сторон сошлись в гигантской мясорубке, перемалывая друг друга, людей, землю.

Немцы, наученные горьким опытом прошлой войны, создали свои танки — тяжелые, неповоротливые, но с мощной броней и сильными пушками. Они называли их «штурмгешутц» и бросали в бой десятками.

Наши БТ-2, легкие и быстрые, уклонялись от лобовых атак, заходили с флангов, били в борта и корму. «Медведи» — тяжелые машины — сходились с немецкими танками в лобовых дуэлях, разнося друг друга в клочья.

Брусилов, как всегда, был на высоте. Он не лез в мясорубку, а маневрировал, перебрасывал войска, создавал угрозы там, где немцы их не ждали. За две недели непрерывных боев немцы продвинулись всего на пятьдесят верст, потеряв при этом больше половины танков и до двухсот тысяч солдат.

А на юге Юденич творил чудеса в горах Кавказа.

Англо-турецкие войска — сто пятьдесят тысяч солдат, включая отборные английские бригады — пытались прорваться к проливам и к Баку. Но Юденич, старый кавказский волк, знал каждую тропинку, каждый перевал, каждый аул.

Он использовал вертолеты так, как никто до него. Десанты высаживались в тылу врага, захватывали перевалы, уничтожали склады с боеприпасами. Горные стрелки, вооруженные автоматическими винтовками, появлялись там, где их меньше всего ждали.

Англичане, привыкшие к колониальным войнам с туземцами, не понимали, что происходит. Их красивые, вымуштрованные полки попадали в засады, несли ужасные потери, отступали.

За месяц боев на Кавказе Юденич уничтожил больше сорока пяти тысяч вражеских солдат, потеряв при этом всего пять тысяч своих. Проливы были в безопасности, Баку — под нашим контролем.

Но главное было впереди.

---

Апрель 1917 года. Токио.

Императорский дворец содрогался от взрывов. Русские бомбардировщики — тяжелые «Муромцы» с дальностью полета до тысячи верст — появлялись над японской столицей каждую ночь, сбрасывая свой смертоносный груз на военные заводы, портовые сооружения, железнодорожные узлы.

Днем их сменяли легкие бомбардировщики, которые пикировали с высоты и сбрасывали бомбы с предельной точностью. Японские истребители пытались перехватить их, но наши «Соколы» были быстрее и маневреннее. В воздушных боях они сбивали японцев одного за другим, теряя лишь единицы.

А через месяц после разгрома флота под Владивостоком пришло время для нового удара.

Ракеты.

Артемьев докладывал: новые Р-2 готовы. Дальность — пятьсот верст, точность — сто саженей, боевая часть — восемь пудов взрывчатки. Пятьдесят ракет нацелены на Японию.

Я сидел в своем кабинете в Петербурге и смотрел на карту. Токио, Иокогама, Осака, Нагоя, Киото — все эти города лежали передо мной, как на ладони.

— Государь, — Артемьев стоял передо мной, бледный, но решительный. — Ракеты готовы к пуску. Прикажете начинать?

Я молчал. Перед глазами стояли лица — японские женщины, дети, старики. Те, кто не воевал с нами, не убивал наших солдат, не жег наших городов. Но они платили налоги, они кормили армию, они поддерживали войну.

— Государь? — голос Артемьева вывел меня из задумчивости.

— Начинайте, — сказал я тихо. — Цели — военные заводы и порты. Постарайтесь избегать жилых кварталов. Но если не получится...

Я не договорил. Артемьев понял.

— Будет исполнено, Ваше Величество.

Он ушел, а я остался один. Через несколько часов первые ракеты упадут на Японию. И мир снова содрогнется от ужаса.

---

Первая ракета упала на токийский арсенал в 3 часа ночи 15 апреля 1917 года.

Взрыв ракеты и сдетонировавшей взрывчатки разнес завод в щепки. Погибло больше тысячи рабочих — тех, кто делал снаряды для убийства русских солдат.

Вторая ракету ударила по порту Иокогамы, уничтожая причалы и склады с военным снаряжением. Сдетонировали сотни тонн взрывчатки.

Третья — по военному заводу в Осаке.

Четвертая — по железнодорожному узлу в Нагое.

Пятая — по штабу японской армии в Киото.

К утру двадцать ракет поразили свои цели. Япония горела. Паника охватила страну. Тысячи людей бежали из городов, боясь новых ударов.

Японское правительство запросило перемирия.

Но я знал: это еще не конец. Они просили мира, чтобы выиграть время, перегруппироваться, подготовиться к новым ударам. Я не дал им этой возможности.

— Продолжать бомбардировки, — приказал я. — Ракеты, авиация, все средства. Япония должна капитулировать безоговорочно.

И они капитулировали.

Через две недели непрерывных бомбежек, когда половина их военных заводов лежала в руинах, когда флот перестал существовать, когда армия была разгромлена под Владивостоком и в Маньчжурии, японский император подписал акт о капитуляции.

Условия были жесткими: Япония теряла все колонии. Выплачивала контрибуцию в размере пятисот миллионов золотых рублей. Передавала России свой военный флот. Разоружала армию до двадцати тысяч человек. И — самое главное — отказывалась от права иметь военную авиацию и подводные лодки.

Япония переставала быть великой державой.

---

Май 1917 года. Петербург.

Я стоял у окна своего кабинета и смотрел на Неву. Лед уже сошел, вода неслась к морю, неся с собой щепки, мусор, остатки зимней жизни.

За моей спиной на столе лежали донесения с фронтов. Немцы остановлены под Варшавой, несут тяжелые потери, просят подкреплений из Германии. Англо-турецкие войска разгромлены на Кавказе, остатки бегут в Персию. Япония капитулировала.

Мы победили. Мы победили на всех фронтах. Но война еще не кончилась. Впереди была Германия — главный враг, главная угроза. И Англия — закулисный организатор всего этого безумия.

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошел Пантелей. Вид у него был усталый, но довольный.

— Государь, разрешите доложить.

— Докладывай.

— С запада хорошие новости. Брусилов перешел в контрнаступление. Немцы отступают по всему фронту. Наши танки уже в Восточной Пруссии. Через месяц, может быть, два, мы войдем в Берлин.

— А юг?

— На юге тоже порядок. Юденич очистил Кавказ от англичан. Персия снова под нашим контролем. Турки запросили мира, но мы пока не отвечаем. Пусть подождут.

— Хорошо, Пантелей. А что с Англией?

Он помрачнел.

— Англичане, государь, готовятся к обороне. Стягивают флот к метрополии. Укрепляют побережье. Создают систему ПВО. Они боятся, что мы ударим по Лондону так же, как по Токио.

— И правильно боятся, — усмехнулся я. — Потому что мы ударим. Но не сейчас. Сначала Германия. Потом Англия.

— Государь, а как же наши потери? Солдаты устали, люди хотят мира...

— Я знаю, Пантелей. Я все знаю. Но если мы остановимся сейчас, через десять лет все начнется снова. Немцы восстановят армию, англичане построят новый флот, японцы поднимут голову. Мы должны добить их так, чтобы они никогда больше не посмели воевать с Россией.

Пантелей вздохнул.

— Понимаю, государь. Но солдатам это объяснить трудно.

— Объясни. Ты умеешь. Скажи им, что скоро они вернутся домой. С победой. С миром. Навсегда.

Он кивнул и вышел.

Я снова повернулся к окну. Невский проспект жил своей жизнью. Люди спешили по делам, не зная, что где-то далеко, за тысячи верст, русские солдаты умирают за них. За Россию. За будущее.

В дверь снова постучали, и вошел он — мой сын, мой наследник, цесаревич Александр Николаевич.

Саша.

Высокий, широкоплечий, с открытым русским лицом и ясными глазами. Герой танковых сражений под Варшавой, где он лично водил в атаку бригаду БТ-2 и подбил три немецких танка. Мальчик, которого я растил, которому передавал все свои знания, в которого вложил всю свою душу.

— Отец, — он подошел, обнял меня. — Я слышал, Япония капитулировала.

— Да, Саша. Мы победили на востоке.

— Это хорошо. Теперь можно заняться немцами как следует.

Я посмотрел на него. Двадцать четыре года. В этом возрасте я уже был императором. А он — еще цесаревич, но уже прошедший войну, видевший смерть, убивавший врагов.

— Ты как, сынок? — спросил я. — Не устал? Не надломился?

— Нет, отец. Я в порядке. Солдаты держатся, командиры молодцы, техника работает. Мы гоним немцев, и это прекрасное чувство.

— Береги себя, Саша. Ты мне нужен живым. Ты нужен России. После меня ты будешь императором, и страна должна быть в надежных руках.

Он улыбнулся.

— Не волнуйся, отец. Я буду беречь себя. Но и врагов буду бить. За Россию. За тебя. За всех нас.

Я обнял его крепко, по-отцовски.

— Ступай, сынок. Отдыхай. Завтра снова на фронт.

Он ушел, а я остался один. И думал о том, что все сделал правильно. Россия жива. Россия сильна. Россия победит.

А потом — потом будет мир. Долгий, прочный мир, который мы построим вместе.

Я, мой сын, моя семья, мой народ.

Ради этого стоило жить. Ради этого стоило убивать. Ради этого стоило брать грех на душу.

За окнами Зимнего дворца шумела весенняя Нева. Петербург готовился к празднованию победы.

А я готовился к последнему бою — с Германией.

Бою, который решит судьбу Европы на сто лет вперед.

---

Июнь 1917 года. Восточная Пруссия.

Русские танки шли на запад, не встречая серьезного сопротивления. Немцы отступали, бросая технику, оставляя гарнизоны в крепостях, которые обречены были пасть одна за другой.

Брусилов развивал наступление по всем правилам военного искусства. Танковые клинья прорывали оборону, обходили узлы сопротивления, выходили в тыл. Авиация господствовала в воздухе, не давая немцам подтягивать резервы. Вертолеты высаживали десанты, захватывали мосты, переправы, узлы связи.

К концу июня наши войска вышли к Одеру. До Берлина оставалось сто верст.

Германия агонизировала. Кайзер Вильгельм метался между ставкой и дворцом, требуя от генералов остановить русских любой ценой. Но генералы разводили руками — у них не было ни солдат, ни танков, ни самолетов. Все, что можно было бросить в бой, уже сгорело в польских и прусских полях.

В Берлине началась паника. Тысячи жителей бежали на запад, в Баварию, в Гамбург, куда угодно, лишь бы подальше от русских. Газеты писали о «желтой опасности», о «монгольских ордах», о «варварах с Востока». Но никто уже не верил этим сказкам.

В начале июля немецкое правительство запросило перемирия.

Я сидел в своем кабинете и читал телеграмму от Вильгельма. Мой кузен, мой «дорогой Вилли», умолял о пощаде. Он обещал все — вернуть Польшу, отдать Эльзас и Лотарингию Франции, выплатить любую контрибуцию, разоружить армию. Только бы мы не входили в Берлин.

Я смотрел на эту телеграмму и думал. Если мы войдем в Берлин, Германия будет унижена так, как не была унижена никогда. Это породит ненависть на поколения вперед. Через двадцать лет они снова начнут войну, мечтая о реванше.

Но если мы остановимся сейчас, оставим им лицо, дадим возможность сохранить достоинство, они, возможно, станут нашими союзниками в будущем противостоянии с Англией.

— Пантелей, — позвал я.

Он вошел бесшумно, как всегда.

— Слушаю, государь.

— Что думаешь? Входить в Берлин или нет?

Он помолчал, потом ответил:

— Государь, я солдат, не политик. Но я видел, что бывает с теми, кто унижает врага слишком сильно. Поляки, например. Униженные, разорванные на части, они ненавидят нас до сих пор, несмотря на все, что мы для них сделали.

— Значит, не входить?

— Я бы не входил, государь. Я бы взял контрибуцию, разоружил их, забрал флот и авиацию, но оставил бы им лицо. И Берлин. Пусть знают, что мы могли, но не захотели уничтожать их столицу. Это запомнится.

Я кивнул. Пантелей был прав.

— Хорошо. Передай Брусилову: остановиться на Одере. В Берлин не входить. Начать переговоры о капитуляции.

— Слушаюсь, государь.

Он ушел, а я снова остался один. Германия капитулирует. Остается Англия. Последний враг, самый сильный, самый опасный.

Но с Англией мы будем воевать по-другому. Не на суше, а на море. Не танками, а кораблями и подлодками. Не пехотой, а авиацией и ракетами.

Я посмотрел на сейф, где лежали документы по «Лаборатории №1». Вернадский докладывал: работы идут, но медленно. Нужны годы, может быть, десятилетия. А война с Англией может начаться завтра.

Что ж, будем воевать тем, что есть. А есть у нас много.

---

Август 1917 года. Петербург.

В городе праздновали победу. На Дворцовой площади прошел грандиозный парад — танки, самолеты, вертолеты, артиллерия, пехота. Солдаты в новенькой форме, с боевыми наградами, шли торжественным маршем, и тысячи людей приветствовали их криками «ура».

Я стоял на балконе Зимнего дворца, рядом со мной были Дагмар, Саша, Ольга, Ксения. Мы смотрели на этот парад, и я думал о том, какой путь мы прошли.

Много лет назад я очнулся в теле умирающего мальчика и решил изменить историю. Я изменил ее. Я спас Россию от революций, от гражданской войны, от красного террора. Я сделал ее сильной, богатой, могучей.

И теперь весь мир лежал у наших ног. Германия капитулировала, Австро-Венгрия перестала существовать, Турция лежала в руинах, Япония была уничтожена как военная держава. Оставалась только Англия — старая, хитрая, коварная Англия, которая не могла простить нам потери мирового господства.

Но и с ней мы справимся. Рано или поздно.

— Папа, — Саша тронул меня за плечо, — ты только посмотри. Это невероятно.

Я посмотрел. По площади шли танки — сотни машин, грохочущих, дымящих, величественных. За ними — самолеты в небе, десятки машин, выполняющих фигуры высшего пилотажа. Вертолеты зависли над Невой, разбрасывая листовки с портретами императора и наследника.

— Это твоя заслуга, сынок, — сказал я. — Ты воевал, ты рисковал жизнью, ты вел солдат в бой. Без тебя ничего бы не было.

— Неправда, отец. Это ты все придумал. Ты создал эту армию, этот флот, эту страну. Я просто продолжаю твое дело.

— И будешь продолжать, — я положил руку ему на плечо. — После меня. Когда придет твое время.

Он посмотрел на меня, и в глазах его была такая преданность, такая любовь, что у меня перехватило горло.

— Я не подведу тебя, отец. Никогда.

Я обнял его, и мы стояли так, глядя на парад, на ликующую толпу, на великую Россию, которую мы создали вместе.

Впереди была еще Англия. Впереди был атом. Впереди было будущее, полное опасностей и вызовов.

Но сейчас, в этот момент, мы были счастливы. Мы победили. Мы выстояли. Мы сделали невозможное.

Ради России.

Ради нашей России.