Найденные судьбы (СИ)

Глава 51. Марина

Чтобы не потеряться в днях, я начала делать зазубринки на стене каждый вечер. Вот уже неделю мы с Ермолаем сидим в этом чулане. Я всё больше стараюсь молчать, хотя мне даётся это с трудом. Даже глупая детская речёвка про сдохшую кошку мне не помогает, потому что в молчанку нужно играть с кем-то. А не с самой собой.

Ермолай, конечно, пытался со мной поговорить. То принимался расспрашивать меня о моей жизни, то начинал рассказывать, как его тятька рыбу учил ловить или как они на охоту ходили. Ещё про матушку, какие она пироги пекла да кулебяки, при этом он с надеждой на меня посматривал. Надеялся, видать, что, когда мы с ним поженимся, я ему тоже буду пироги да кулебяки печь. Здесь то нас разносолами не кормили. Каждый день в рационе была гороховая каша да краюшка хлеба. Я надеялась, что Меланья ещё к нам придёт, но она больше не приходила. Видно, сейчас, когда князь дома, прийти к нам было для неё небезопасно.

Я уже смотреть на эту кашу не могла, а Ермолай ничего, ел, аж за щеками трещало, даже нахваливал наш скудный стол. Дескать, когда ж он ещё такой вкусной гороховой каши поест.

— Ты, Марьяш, ешь, не привередничай, — говорил он мне. — Нам нельзя силы терять.

Так чтобы силы терять, их тратить нужно, а я тут сиднем сижу, или лежу, ну самое большее, из угла в угол хожу. Так что сил у меня хоть отбавляй. Но говорить Ермолаю я это не стала.

После моего выпада насчёт законности в этом проклятом столетии я решила больше рот просто так не открывать. А то кузнец подумает, что со мной не всё в порядке или в ведьмы запишет да князю сдаст, лишь бы самому наказание не принимать.

Это он сейчас такой весь сю-сю мусю: «Марьяша, откушай, Марьяша, давай ужо спать ложиться. Завтра будет новый день! Не переживай, Марьяша, всё как-нибудь образуется».

А то же ведь видно, что его угнетает сидение тут. И если появится хоть малейшая возможность выйти отсюда раньше, пусть даже за мой счёт, он ею обязательно воспользуется. Все мужики одинаковы. Влад тоже сначала таким пусечкой был, а потом нате, получите и распишитесь: другую люблю, а вы, дорогая жена, катитесь, на все четыре стороны.

Такие невесёлые мысли начали посещать мою неспокойную голову к шестому дню пребывания в четырёх стенах. Мне хотелось выть и лезть на стенку. Нас даже в отхожее место выводить перестали. Зачем? Когда у нас ведро стоит и расточает своеобразные ароматы, хотя мы с кузнецом стараемся пользоваться им по минимуму. Хотя сейчас мне уже не так стыдно просить Ермолая отвернуться, чем в первый раз, когда мне уже было невтерпёж и я решилась-таки воспользоваться сомнительными удобствами нашей тюрьмы. Ермолай тогда не только отвернулся, но и уши зачем-то зажал. Наверное, от смущения. Или от нежелания слышать определённого характера звуки.

Я тоже, когда он двигался к ведру, стала зажимать уши, и носом старалась поглубже зарыться в сено. Только это слабо помогало. Сарай был небольшим, нас на одно это ведро нас было двое. Так что для меня самым счастливым был тот момент, когда приходил наш охранник, открывал дверь, впуская кусочек свежего воздуха в наше пристанище, и уносил ведро.

Это одно ведро причиняло мне столько страданий, что даже торчащие колтуном грязные волосы и постоянно чесавшееся немытое тело, ни в какое сравнение с этим не шли. Как же я хотела, чтобы эта пытка замкнутым пространством уже завершилась.

На восьмой день двери нашей тюрьмы распахнулись, и к нам вошли несколько мужиков.

— Вставайте живо! — крикнул один из них. — Разлеглись тут, негодяи.

А мы-то и не лежали совсем. Сидели тихонечко и никому не мешали. Но это я вслух произнести не решилась. Уж больно грозный был вид у мужиков. Будто они не выпускать нас пришли, а на казнь вести собрались.

— Пошевеливайтесь! — крикнул всё тот же мужик. — На княжий суд сейчас вас поведём!

Мы поднялись, и они связали нам руки и вывели из сарая.

На широком дворе усадьбы стояло два столба, вокруг переминались с ноги на ногу крестьяне, среди них я увидела Меланью и Нюську. Рядом с Меланьей стоял лохматый мужик и с беспокойством смотрел на меня. Это, похоже, был мой, вернее Марьянин, папашка Афонасий.

— Доченька! — заголосил он и кинулся к крыльцу. — Батюшка Иван Васильевич, не губи, отпусти девчонку! Дитя она еще неразумное, не ведала, чего творила.

Он ещё что-то подобное прокричал, но стражники отпихнули его назад в толпу.

А я вдруг чётко поняла, что отпускать нас с Ермолаем никто не собирается. Тут надо молиться о том, чтобы нас с ним на этих столбах не вздёрнули. Блин, и почему Ермолай мне этого чётко не сказал. Про рыбалку всё рассказывал, про пироги материнские, а про то, что нас с ним повесить могут, даже не заикнулся.

Нас подвели к столбам и привязали за руки. И мне стало страшно. Что же с нами будут делать. Ермолай ободряюще улыбнулся мне и подмигнул. Но мне от этого легче не стало.

Тут на крыльцо вышли какие-то мужики в таких нарядах, ну, как в фильмах исторических показывают: камзолы, бриджи, гольфики, на головах парики с кудряшками. Один из них вышел вперёд:

— Посмотрите, люди, на этих преступников! — воскликнул он. — Они осмелились избить нашего уважаемого гостя.

Толпа зашумела.

— Ну, кузнец-то понятно, мог, — крикнул кто-то, — а эта пигалица как в избиении участвовала? Держала, что ли?

Раздались редкие смешки.

Князь тем временем продолжал:

— Вы знаете, люди, что я не сторонник разных наказаний. Но смутьянов у себя в имении я не потерплю! Поэтому повелеваю! Всыпать обоим по десять плетей и отправить на поселение в Сибирь.

Десять плетей, это он что выпороть нас приказал? У меня от страха и так зуб на зуб не попадал, а сейчас ещё и коленки задрожали. Но тут подал голос кузнец.

— Дозволь, князь-батюшка, за невесту мою наказание принять! — крикнул он.

— Двадцати плетей не боишься, кузнец? — спросил князь.

— Боюсь, что наречённая моя наказания, тобою назначенного не сдюжит, — крикнул Ермолай.

Я смотрела на него во все глаза. Вот это мужик. На казнь за меня идёт. Ведь порка, это так больно. И это не прикол такой, тут всё по-настоящему. Рядом с нами стаяли мужики, а в руках у них были хлысты, и они ждали лишь отмашки, чтобы начать нас хлестать. Я тут же устыдилась всех тех плохих мыслей о Ермолае, которые посещали меня во время сидения в чулане. Нет, это мужик не такой, как все, этот не предаст, и защитит, и своей спиной закроет, если нужно будет.

— Хорошо, — вдруг согласился князь.

— Я против, достопочтенный Иван Васильевич, — раздался голос из толпы дворян, к князю подошёл мерзкий Костик и громко проговорил, — я против, чтобы девку безнаказанной оставить.

— То есть, мой дорогой друг, ссылку в Сибирь ты не считаешь достаточным наказанием для своей обидчицы? — удивлённо спросил Иван Васильевич.

— Да, Ваша светлость, не считаю! Преступница должна понести наказание, соответствующее её проступку!

— Ну, что же, учитывая пожелание обиженного, и тот факт, что наказываемая девица из свободных и худосочного сложения, и иные известные нам обстоятельства дела, — тут князь грозно так на мой взгляд, посмотрел на графа, — так вот, учитывая все это, мы присуждаем оной девице пять плетей, а жениху её, кузнецу Ермолаю — пятнадцать плетей. Надеюсь, вы удовлетворены, дражайший граф.

— Вполне, — кивнул мерзкий Костик.

Но тут Ермолай снова подал голос.

— Дозволь, Иван Васильевич, до казни обвенчаться нам с моей суженой, чтобы наказание принять уже будучи супругами, — крикнул он.

А вот этого его хода я сейчас не поняла. Зачем нам жениться прямо сейчас? Что, так прям невтерпёж меня своей собственностью сделать. Или на этот счёт для осуждённых тоже свои особенности имеются? Мы ведь и в ссылке обвенчаться могли, или не могли? Или мужиков и девок в разные места ссылают, а семейные вместе едут. Сибирь для меня была так далеко, что я даже пока думать об этом не могла. И представления не имела, что меня там ждёт. А вот Ермолай, судя по его виду, похоже что-то знал, и именно поэтому настаивал на венчании. Да, неспроста он это затеял, не спроста.

— Не вижу к этому никаких препятствий, — ответил князь и обратился к стоящему там же в толпе дворян священнику. — Батюшка, не откажите православным в их последней просьбе перед казнью.

Он так пафосно это произнёс, что мне стало ещё страшнее, чем было.

— Конечно, мой друг, конечно, — проговорил священник и спустился к нам.

Сам обряд я помню плохо.

Мы были всё также привязаны к столбам, и у меня сильно затекли руки. Поэтому, когда, наконец, раздался вопрос: «Ты берёшь этого мужчину в мужья?..», я не сразу поняла, что ко мне обращаются.

— Да, Маряна, скажи да, — прошептал мне кузнец.

И я послушно ответила:

— Да.

— Объявляю вас мужем и женой, — проговорил священник и перекрестил нас.

А потом мою спину пронзила резкая боль, и я потеряла сознание.