Наследница двух лун

Глава 26

Я решила прогуляться по самым дальним, почти заброшенным оранжереям, где под стеклянными сводами спали странные растения, не нуждающиеся в солнце. Там царил влажный полумрак, пахнущий сырой землей и сладковатым нектаром ночных лиан.

Именно там, среди гигантских папоротников, я и застала его.

Энтони, фамильяр Валерия, черный как смоль и важный как хранитель королевской печати, сидел на каменной скамье, озаренной синим светом лунного гриба. Перед ним, полукругом, клубками или в почтительных позах сидели, стояли и лежали коты.

Их было, наверное, два десятка. Всех мастей и размеров: пушистый рыжий исполин с кисточками на ушах, стройная серая дама с изумрудными глазами, трехцветная кошечка с настороженным взглядом и тонкими лапками, несколько юных полосатых сорванцов. Я замерла за стволом древней лианы, затаив дыхание. Это самое милое собрание, что я встречала за обе жизни!

Энтони издавал разные необычные звуки — ворчание, мурлыканье, короткие щелчки. Но его поза, повороты головы, взмахи кончика хвоста были настолько красноречивы, что складывались в речь. Он сидел, высоко подняв голову, его зеленые глаза, как два маленьких фонаря, медленно обводили собрание.

Один из котов, тощий черно-белый, тихо мяукнул, будто задавая вопрос. Энтони повернул к нему голову и издал короткую, четкую трель, после которой черно-белый опустил уши в знак понимания и смирения.

Потом фамильяр поднял лапу и сделал некое движение, описывая в воздухе круг, а затем дважды ткнул подушечкой вперед. Собравшиеся коты зашевелились, некоторые повторили жест, кивая. Казалось, они обсуждали маршрут.

Затем Энтони сделал нечто удивительное. Он спрыгнул со скамьи и, грациозно выгнув спину, прошелся перед первым рядом, касаясь носом к носу каждого из почетных гостей. Наверное, это был ритуал скрепления договора.

Я все поняла. Это был совет, который явно касался предстоящего события.

Вдруг Энтони замер и медленно, очень медленно повернул голову прямо в мою сторону. Его взгляд встретился с моим сквозь листву. Похоже, он вообще не удивился моему появлению здесь.

Он коротко муркнул в мою сторону, и это прозвучало как: «Присутствие отмечено». Затем он вернулся к собранию и издал долгую, напевную трель, полную важности. На этом, судя по всеобщему расслаблению и начавшемуся вылизыванию лап, совет был окончен.

Коты начали расходиться — не клубком, а по одному или парами, бесшумно растворяясь в сумраке оранжереи, как призраки. Они уходили через разбитые стекла, в узкие слуховые окна, в щели в камнях, унося с собой полученные инструкции.

Когда все разошлись, Энтони подошел ко мне. Он потерся о мою ногу, и его гулкое мурлыканье завибрировало в тишине.

— Ты приглашаешь гостей? — тихо спросила я, наклоняясь к нему.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде промелькнула тень кошачьего высокомерия, смешанного с глубокой преданностью делу.

— Мяу, — сказал он четко, подтверждая мои слова.

Он развернулся и пошел прочь, его черный хвост гордо взметнулся трубой. Я смотрела ему вслед, и сердце сжалось от внезапной нежности. Наша свадьба будет не только для вампиров, фей и теней. Ее будут наблюдать и эти чудесные, независимые стражи замка — с карнизов, из-под стульев, с ветвей ночных деревьев в саду.

Да, если бы я выходила замуж в обычном мире, этого всего бы не было. Не было бы никаких собраний котов, никаких волшебных угощений, никакого уникального наряда или украшения…

Вечером накануне Большого Совета Котов я решила подняться на самую высокую смотровую площадку Западной башни — ту, что называлась «Око Ночного Ветра». Оттуда открывался вид на леса, темные холмы и серебристые ленты рек, убегающих в неизвестность. Я искала тишины, но нашла нечто более прекрасное.

Внизу, на широком каменном парапете внутреннего двора, собралась необычная команда. Рядом с Агнессой, державшей большой резной ларец, стоял сам Валерий. Но главными действующими лицами были десятки крошечных летучих мышей, не больше моей ладони. Их шерстка отливала бархатным серым и коричневым, а огромные, внимательные уши трепетали, ловя каждый звук. Они сидели на парапете, подобно строю нетерпеливых, курьерских грифонов, ожидающих приказа.

Агнесса открыла ларец. Внутри, аккуратно свернутые в трубочки и перевязанные серебряной нитью, лежали приглашения, которые были сделаны из тончайшей, шелковистой древесной коры лунного вяза, обработанной так, что она была гибкой и прочной, а на ее светлой поверхности темнели изящные письмена.

Валерий аккуратно взял первый свиток и поднес его к ближайшей мышке. Та ловко схватила его цепкими лапками, обернула вокруг своего крошечного тела, будто надевая куртку-трансформер, и тут же исчезла в сумерках, даже не взмахнув крыльями — просто растворившись в воздухе с мягким хлопком.

Агнесса начала быстро раздавать свитки, называя адреса. И каждая мышь, получив свой груз, проделывала то же самое: хватала, оборачивалась, и — хлоп — исчезала в пространстве, оставляя лишь легкое дрожание воздуха и запах ладана с оттенком черники.

Одна из мышей, самая маленькая и пушистая, с большими печальными глазами, запуталась в серебряной нитке. Валерий заметил это. Он не стал торопить ее или ругать. Он опустился на одно колено и осторожно помог ей распутаться, его длинные пальцы двигались с хирургической точностью.

— Не спеши, — сказал он ей тихо. — Важнее донести целым и невредимым, чем быстрее всех.

Мышка посмотрела на него своими черными бусинками, благодарно чирикнула, крепче обхватила свой свиток и — хлоп — исчезла.

Через несколько минут ларец опустел. Последняя курьерша умчалась в направлении Лунных Гор. Агнесса закрыла крышку с удовлетворенным видом мага, завершившего сложный ритуал.

Валерий остался стоять на парапете, глядя в наступающую ночь. Он поднял голову и, будто почувствовав мой взгляд, медленно обернулся к башне. Расстояние и высота не были для него преградой. Он улыбнулся — теплой, сокровенной улыбкой, предназначенной только мне.

И где-то там, в глубине волшебных лесов, в таинственных пещерах и на заколдованных полянах, крошечные мыши-почтальоны уже появлялись из воздуха, чтобы вручить слиткам коры, пахнущим замком и тайной, самое важное приглашение в своей жизни — на праздник, где ночь обручит саму себя с вечностью.

Зал преображался по зову тихой, древней магии. И главным дирижером этого преображения была Мила, садовник-дриада.

Она была похожа на человека. Ее кожа отливала цветом молодой коры дуба, волосы были спутанной массой зелени и сухих листьев, а глаза — цвета свежей хвои. Когда она двигалась, от нее пахло сырой землей, дождем и тлением.

Мила стояла у подножия огромной мраморной колонны и что-то пела. Из каменных щелей у ее ног выползли тонкие, почти невидимые усики серебристого плюща.

Дриада провела рукой по воздуху, и плющ вздрогнул, будто от электрического разряда. Затем он рванул вверх, обвивая колонну с неестественной скоростью. Лозы изгибались, создавая сложные узоры: то сплетаясь в ажурную сеть, то образуя крупные, геральдические завитки, похожие на фамильную монограмму Валерия. Листья, распускаясь прямо на глазах, поворачивались к призрачному источнику света, и их серебристая изнанка ловила каждый блик, заставляя колонну мерцать, как будто она была обернута в живую парчу. Мила повторила ритуал у каждой колонны, и скоро весь зал засверкал этим тихим, благородным сиянием.

Пока плющ танцевал, в открытые стрельчатые окна стали залетать светлячки. Тысячи крошечных живых огоньков по невидимому знаку сбивались в правильные цепи и кольца. Сотни гирлянд зависли под потолком, оплели люстры, обрамили дверные проемы.

И вот Мила обернулась к музыкантам, которые тихо настраивали инструменты в углу. Она кивнула. Скрипач провел смычком по струне, извлек длинную, певучую ноту.

И гирлянды вспыхнули в такт. Их мягкое свечение пульсировало, усиливалось и затихало вместе со звуком. Это было завораживающее зрелище — целый оркестр живого света, готовый завтра отыгрывать целую симфонию.

Последний штрих появился на столах, расставленных вдоль стен. На место пустых ваз из темноты оранжереи приплыли лунные кувшинки. Их чашечки, размером с блюдце, были сделаны из полупрозрачного перламутра и излучали собственный, лунно-белый свет. Они парили в воздухе на высоте человеческого роста, медленно вращаясь, будто невесомые космические станции. Внутри каждой чашечки искрилась роса, собранная с паутины, и плавало одно-единственное, светящееся голубым, семя звездного анемона. От них исходил тонкий аромат — чистый, как горный воздух на рассвете.

Мила закончила свою работу и замолкла. Она окинула взглядом зал: плющ, мерцающий как доспехи, пульсирующие гирлянды, парящие цветы. Ее лицо, больше похожее на старую деревянную маску, смягчилось чем-то похожим на улыбку. Она поймала мой взгляд и слегка склонила голову — дань уважения будущей хозяйке этого места.