Наследница двух лун

Глава 21

Аглая работала в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием костра и шуршанием сухих трав. Над каменной ступкой, где она растирала серебристую полынь с лепестками лунника, витал терпкий аромат. Мы с Лукой наблюдали — я, все еще слабая, сидя на шкуре, он — стоя в позе вечного стража, но его рука время от времени нежно касалась моего плеча, как бы проверяя, что я здесь, что я жива.

— Слеза магии… шерстинка верности… — бормотала знахарка, аккуратно вливая разноцветную слезинку Василисы в маленький керамический сосуд. — И мой собственный секрет — пепел от сожженного пергамента с молитвой к предкам. Чтобы напомнить Тетради, что у нее есть хранители.

Она смешала все в густую, переливающуюся жемчужным светом пасту. Потом взяла Тетрадь — теперь с потускневшей обложкой и все еще слегка порванными страницами — и начала втирать в нее состав тонкими, ритмичными движениями. Каждый раз, когда ее пальцы касались поврежденных мест, от страниц исходила слабая, теплая вспышка, будто книга вздыхала от облегчения.

Процесс занял несколько часов. Когда Аглая закончила, она смахнула пот со лба и протянула Тетрадь мне.

— Попробуй.

Я осторожно взяла ее. Вибрация, ранее тревожная и болезненная, теперь была ровной, спокойной, как сердцебиение спящего гиганта. Страницы у корешка срослись, швы стали почти невидимыми серебристыми нитями. Обложка снова была темно-синей, как ночное небо, и бабочки на ней, казалось, вот-вот взлетят. На ней остались шрамы, тонкие трещинки, как прожилки на старом листе.

— Ура! Утечка остановлена, — подтвердил Адриан, материализовавшись у ног Аглаи. Его три глаза с интересом разглядывали Тетрадь. — Баланс вернется в норму, а аномалии постепенно сойдут на нет сами.

Облегчение, теплое и огромное, разлилось по моей груди. Лука положил свою ладонь мне на голову — грубый, но бесконечно нежный жест.

— Молодец, — сказал он, и слово было обращено ко всем — и к Аглае, и ко мне, и даже к духу. — Стая у тебя в долгу.

Это было высшей похвалой. В пещере воцарилось спокойное, усталое удовлетворение. Кризис миновал.

— Вероника, а может, пусть Тетрадь будет у тебя? — спросил Адриан. — Я расскажу сородичам, что ты прекрасная хранительница.

Я смутилась. Я совсем не ожидала, что мне предложат такое ответственное задание.

— Ну… Пожалуй, я могу ее хранить у себя.

— Правильно. Я тогда буду меньше переживать за тебя, Вероника, — сказал Лука.

С обложки вспорхнула бабочка — невесомая, прозрачная, словно вырезанная из утреннего инея. Крылья, тонкие как слюда и прозрачные как хрусталь, ярко мерцали разными цветами. Она сделала вокруг меня неспешный круг, оставляя в воздухе дрожащий серебряный след, и растаяла, словно последний вздох забытой истории, оставив после себя аромат меда и старых чернил. Похоже, Тетрадь была согласна с нами.

Прошло несколько дней. Мои силы понемногу возвращались. Я помогала по хозяйству — сортировала травы для Аглаи, училась выделывать шкуры под присмотром одной из женщин. Жизнь в стае текла своим чередом. И каждый вечер я ловила на себе взгляд Луки — теплый, полный немого вопроса и обещания. Мы еще не говорили о будущем, о том, что значит его признание.

В один такой вечер, когда две луны висели над Сумеречьем огромными дисками, заливая все мистическим светом, я услышала музыку.

Сначала я подумала, что мне показалось — может, это поют дымчатые леопарды вдалеке? Но нет. Кто-то играл на лютне чистую, печальную и невероятно красивую мелодию, похожую на падение звезд в тихую воду.

Сердце екнуло. Так играть мог только Валерий!

Осторожно, чтобы никого не разбудить (большинство оборотней уже спали или несли дозор на дальних подступах), я выскользнула из пещеры. Музыка вела меня по знакомой тропинке к небольшой поляне у ручья, недалеко от границ нашей территории.

И там, на валуне, омываемом лунным светом, сидел Валерий. Его черный плащ был наброшен на плечи, длинные тонкие пальцы перебирали струны изящной лютни. Он играл, не замечая ничего вокруг, его лицо было обращено к двум лунам, а в глазах светилась знакомая смесь меланхолии и наслаждения искусством.

Звук оборвался, когда он заметил меня.

— Вероника, — он улыбнулся, и улыбка была той же — обаятельной, чуть грустной. — Я начал думать, что никогда больше не услышу твой легкий шаг. Или не увижу, как лунный свет играет в твоих волосах.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, не подходя ближе. — Если тебя увидят…

— О, меня уже видели, — он махнул рукой. — Ваш бдительный Горд, кажется, принял меня за призрака и убежал, не вступая в контакт. Но я не об этом. Я пришел помочь.

— Помочь?

— Я хотел помочь с аномалиями, дорогая. Теми, что остались после того, как вы свое чудо совершили. Кое-какие, самые коварные, прятались в тенях между мирами. Их нужно было аккуратно выкуривать, или уговаривать уйти. — Он поставил лютню рядом. — Я, кстати, скучал по нашим беседам.

Он соскочил с валуна и сделал несколько шагов ко мне. В лунном свете он казался прекраснее всех в мире, и я почувствовала какую-то неловкость, которую давно не ощущала.

— Я слышал, что вы восстановили Тетрадь Бабочек. И что… — он сделал крошечную паузу, — что ваш оборотень заявил права весьма недвусмысленно.

— Он вообще-то не заявлял прав, — возразила я, но голос прозвучал тише, чем хотелось. — Он сделал точно такой же выбор, как и я.

— Выбор, — повторил Валерий, и в его голосе зазвучала легкая, но ощутимая горечь. — Да, конечно. Между силой дикой природы и утонченным одиночеством вампира-музыканта. Не самый сложный выбор, полагаю.

— Валерий, я…

— Нет, нет, не оправдывайся, — он снова улыбнулся, и я невольно почесала подбородок. — Я прекрасно понимаю. Он ведь похож на огонь, который греет. А я скорее как луна, которая лишь освещает. Практичная девушка всегда выберет очаг. Это, по-моему, логично.

Он подошел так близко, что я почувствовала исходящий от него холодок и легкий запах ладана и старого вина.

— Но знаешь, — прошептал он, его бархатный голос окутал меня, как теплый шелк, — иногда так хочется быть не практичным. Хочется на миг забыть про долг, про войны, про какие-то далекие концы света. Хочется просто… красоты. Совершенной, как эта ночь, как эти две луны, Селена и Лира.

Его рука поднялась, пальцы едва коснулись моей щеки. Его взгляд опустился на мои губы.

И в этот миг, под гипнотизирующим влиянием лун, музыки и этой старой, сложной симпатии, я заколебалась. Не потому что разлюбила Луку, а потому что Валерий был частью этой моей новой жизни — странной, опасной, но бесконечно прекрасной. И прощаться с этой частью было неприятно.

Он был до боли похож на какого-нибудь обычного плохого парня из моего мира. Я осознала, что любила Валерия сильнее, чем предполагала. Лука был слишком… Слишком предсказуемым, что ли. Да, с ним уютно, но как-то скучновато. Конечно, с таким, как Лука, можно прожить спокойную, свободную от тревог жизнь, но… Но зато без приключений, без какой-то изюминки, что ли…

Валерий изящно наклонился ко мне.

Его губы были холодными, как лепестки мраморной розы, и нежными, как шепот. Поцелуй был почти воздушным, полным тоски по тому, чего никогда не будет. И в этот самый миг, из-за деревьев, донесся приглушенный, яростный вздох. Я отпрянула и обернулась.

На опушке, в тени кедра, стоял Горд. Его глаза, широко раскрытые от изумления и гнева, на секунду встретились с моими. Затем он развернулся и исчез в чаще с тихой, но стремительной быстротой оборотня. Он побежал к пещере! Ледяной ужас пронзил мое сердце, словно острый клинок.

Валерий вздохнул, отступил на шаг. В его взгляде не было ни удивления, ни страха. Лишь глубокая, философская грусть.

— Ну вот, — сказал он тихо. — И снова я стану причиной бури. Думаю, мне пора. — Он взял свою лютню. — Береги себя, Вероника, и свою Тетрадь.

Он отступил в тень, и его силуэт начал таять, растворяться в лунном свете, как сон.

— Жди меня! — крикнула я ему вдогонку, отчаянно. — Я все объясню!

Но он уже исчез, оставив меня одну на поляне, с губами, все еще хранящими холодок его поцелуя, и с леденящим душу предчувствием надвигающейся катастрофы.