Наследница двух лун

Глава 19

Адриан, мерцая, как тусклая звезда, вел меня через лес. Его силуэт то появлялся на стволе дерева, то скользил по кустам, указывая направление. Я шла за ним, сжимая в одной руке холщовую сумку с травами от Аглаи, в другой — Тетрадь, чья вибрация теперь казалась слабым, болезненным пульсом.

Мы скоро вышли на поляну у подножия Скалы Плача — серого, отвесного утеса, испещренного трещинами, похожими на застывшие слезы. И в центре поляны оно росло.

Цветок. Нет, не цветок… Это была скорее жутковатая геометрическая аберрация. Стебель — прямой, как стрела, без единого изгиба. Лепестки — идеальные, мерцающие матовым светом квадраты, расположенные в строгом, неестественном порядке. Они совсем не колыхались на ветру. Они вибрировали, издавая тонкий, высокий звук, от которого ныли зубы. А вокруг, на расстоянии пяти шагов, клубился туман цвета потускневшей меди и гниющего железа. Он медленно вращался, и от него пахло кровью и распадом. На земле у его границы лежала небольшая кучка пепла. Должно быть, это Марк.

Сердце забилось быстрее, страх охватил меня, стремясь сковать движения. Я обернулась. В десяти шагах, на границе леса, стоял Лука. Он стоял, вцепившись руками в ствол сосны так, что кора трещала под пальцами. Его глаза сверкали диким зеленым огнем, все тело было напряжено до предела, готовое ринуться вперед в любой миг, но удерживаемое железной волей. Он смотрел на меня. В этом взгляде была вся мука мира. Мне невольно стало его жаль, он ведь так дорожит мной, а я не послушала и пошла…

Не смотри, просила я его мысленно. Верь в меня. Верь изо всех сил.

Я отвязала сумку. Аглая дала мне сушеный корень лунника, серебристую полынь (ту самую, что я когда-то собирала) и щепотку пыльцы светлячков-белок из сада Валерия. В маленьком котелке из моей походной фляги я смешала их с водой из ручья, прочитав над ними простые слова, которым научила старуха: «Сила земли, тишина ночи, свет без тени — будьте щитом против искаженной геометрии».

Зелье забурлило, засветилось мягким, молочным светом. Я подняла котелок.

— Держись подальше, — кивнула я Адриану.

Он отошел в сторону, прищурив все три глаза. Сделав глубокий вдох, я шагнула к границе тумана. Воздух стал гуще, тяжелее. Противный звук вибрации будто впивался прямо в мозг. Я выплеснула зелье в сторону цветка.

Молочная жидкость, попав в медный туман, вспыхнула ослепительно-белым. Туман взвыл мерзко, его «голос» напоминал скрежет ржавых шестеренок, а затем отхлынул, стал прозрачнее. Квадратные лепестки цветка задрожали сильнее, их матовый свет померк, стал тускло-серым. Стебель дрогнул, будто вбирая силы из земли, и туман снова начал сгущаться.

Я аккуратно опустила пустой котелок и сделала еще шаг, теперь уже на опаленную, почерневшую землю внутри кольца тумана. Он облизывал мои сапоги, шипел, но не причинял вреда — пока. Я смотрела на это геометрическое уродство, на этот отвратительный цветок, пожирающий жизнь.

— Знаешь, что я о тебе думаю? — сказала я громко, перекрывая высокий вой. — Ты — жалкий трус.

Вибрирующие лепестки на миг замерли.

— Ты прячешься за геометрией, за туманом, за тем, что тебя боятся. Потому что сам по себе ты — ничто. Ты всего лишь ошибка, сбой в ткани мира. Как и я.

Я сделала еще шаг. Туман обвился вокруг моих лодыжек, холодный и липкий.

— Меня тоже боялись, игнорировали, считали никем. И я боялась сама себя. Но потом… потом я поняла. Бояться можно, но нельзя позволять страху диктовать, кто ты. Можно быть хрупкой. Но именно хрупкость может пройти там, где сила сломается. Я пришла сюда не потому, что сильная. А потому что решила прийти. И я не позволю какому-то сломанному цветку отнять у этих оборотней еще кого-то!

Я не кричала. Я говорила четко, ясно, вкладывая в слова всю свою злость, всю свою боль одиночества, все свое хлипкое мужество. Я говорила с аномалией, как с собой — с той частью себя, что все еще хотела сбежать и спрятаться.

Квадратные лепестки начали трескаться. По ним поползла сеть тончайших черных линий. Туман заколебался, стал рваться клочьями. Высокий звук сменился на жалобный писк.

— Уходи, — прошептала я. — Ты не принадлежишь этому миру. И я тоже. Но я буду бороться за место в нем. А ты должен просто исчезнуть.

С последним словом цветок разлетелся на мириады тусклых, серых пылинок, которые тут же растворились в воздухе. Медный туман испарился с тихим шипением. На поляне осталась лишь я, почерневшая земля да горстка пепла, которую теперь можно было похоронить по-человечески.

Наступила тишина. Я дрожала от напряжения. Я сама себе удивилась, что не запаниковала перед лицом опасности. Значит, я не зря проходила Лабиринт Искажений!

Из леса вышли оборотни. Лука шел первым, его лицо было бледным, а в глазах бушевала буря сдержанных эмоций. За ним — несколько оборотней, в том числе Горд. Тот самый, что когда-то называл меня «никем» и грозился «разобраться».

Он смотрел не на пепел, а на меня. Его обычная насмешливая гримаса сменилась сложным выражением — недоумением, переоценкой, и… возможно, каплей уважения.

— Человечишка, — буркнул он, но без прежней язвительности. — Оказывается, и у тебя кишки на месте. Не каждый наш щенок на такое решится.

Это не было комплиментом. Это было признанием. Маленьким, грубым, но искренним. Я кивнула ему, не находя слов.

Лука подошел ко мне вплотную.

— Ты молодец, что… — он не закончил, сглотнув. — Пойдем. Нужно проверить, не осталось ли следов.

Мы наткнулись на вторую аномалию. Между деревьями, в воздухе, висели туманные рисунки, которые перетекали, как воспоминания под водой. Вот силуэт женщины, танцующей у костра. Вот она бежит по лесу, смеясь через плечо. Вот сидит, что-то чертя на земле палочкой.

Лука замер как вкопанный. Я тоже. Мы оба узнали ее. Ту, чье тело я носила. Черты лица были смутными, но осанка, поворот головы, манера движения — все было до боли знакомым по отражению в зеркале.

Призрачная девушка на рисунке обернулась, будто глядя прямо на нас, и улыбнулась. Улыбка была светлой, но грустной. Затем образ начал таять.

Лука стоял, не двигаясь. Его дыхание было ровным, но слишком громким в тишине леса.

— Я чувствую твою связь с ней, — сказал он наконец, не отрывая глаз от тающего силуэта. Голос его был тихим, глухим. — Каждый твой жест, каждый взгляд… иногда я ловлю себя на том, что жду от тебя ее улыбки, ее слов. — Он повернулся ко мне.

Я застыла, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот хрупкий момент откровения.

— Она была похожа на первый весенний ветерок. Она была такой легкой, беззаботной, даже доверчивой до глупости. — Он усмехнулся, но в усмешке не было радости. — А ты совсем другая. Ты прошла через смерть и не сломалась. Ты смотришь на мир глазами, которые видели иное. Ты не доверяешь слепо. Ты сомневаешься. Ты борешься. — Он сделал шаг ко мне. — Ты смелее. И добрее — не потому что всем улыбаешься, а потому что, несмотря на страх, помогаешь. И ты… черт возьми, ты упрямее каменного дуба. Она никогда не посмела бы спорить со мной. А ты выходишь на верную смерть, потому что «должна».

Каждое его слово было откровением, снимающим с моей души невидимые оковы. Я больше не чувствовала себя призраком, которого никто не замечает. Я чувствовала себя настоящей героиней, с которой могут брать пример. Самооценка улучшена на всю жизнь! Мне захотелось обнять Луку, но я сдержалась, вдруг не поймет.

— Я не хочу, чтобы ты была ею, — выдохнул он, и в этих словах была такая предельная, грубая искренность, что у меня перехватило дыхание. — Я хочу, чтобы ты была собой. Потому что ты лучше нее.

Я замерла. Неужели я лучше этой яркой девушки?

— Я лучше, даже несмотря на то, что… Несмотря на мое прошлое? — робко спросила я, глядя в землю.

— Прошлое неважно. Главное, что происходит сейчас. Живи в настоящем, прошлого ведь уже нет, зачем о нем думать? — Лука улыбнулся и поправил мне прядь волос.

Туманные рисунки окончательно растворились, оставив лишь слабый серебристый след на папоротниках.

— Пойдем. Аглая заставит тебя выпить какого-нибудь укрепляющего отвара за твое безумие. И, кстати, — он бросил на меня строгий взгляд, в котором уже проглядывала тень привычной суровости, — в следующий раз, прежде чем читать проповеди цветам, посоветуйся со мной. Поняла?

В его тоне снова зазвучал альфа. Но теперь я знала, что под этой коркой скрывается. И кивнула не из покорности, а из уважения.

— Поняла.

Мы пошли обратно, и на этот раз я шла не позади, а почти рядом. И чувствовала, как что-то тяжелое и неопределенное внутри наконец улеглось, уступив место новой, тревожной, но ясной решимости.