Маньчжурский гамбит

Глава 8

От Хайлара до Харбина оставалось больше семисот верст. Это мне сообщил Тимоха. Огромное расстояние по меркам паровозной тяги. Эшелон тащился через бескрайние степи, натужно переваливал через отроги Большого Хингана долгих двое суток.

За это время мы останавливались несколько раз. В основном на глухих водокачках, чтобы напоить вечно жаждущий локомотив. К счастью, в этих забытых богом местах, на эшелон больше никто не нападал. Видимо, сказывался тот факт, что в провинциях толпами ошивались военные. Бандитам там уже не разгуляться.

Крупная остановка была только одна.

Цицикар. Огромная узловая станция и столица целой провинции. Место, где базировались серьезные гарнизоны китайских милитаристов.

Когда состав лязгнул буферами у перрона Цицикара, народ в теплушке снова напрягся. В щели было видно, как к нашему эшелону бодрым шагом направляется вооруженный патруль во главе с очередным офицером. Видимо, у них тут своя кормушка, и они намеревались хорошенько потрясти беженцев.

Вообще, конечно, дорога до Харбина напоминала мне бесконечную череду мест, где постоянно надо кому-то что-то дать. Но уже после Маньчжурии обычным людям давать нечего. У них все забрали. То есть, если бы не бумаги полковника Ли, боюсь было бы туго. И большой вопрос, кто опаснее — бандюки, занимающиеся разбоем, или чертовы китайские власти.

— Сидеть тихо, — скомандовал я, кутаясь в шубу. — Тимоха, твой выход. Действуем по старой схеме.

Вахмистр только ухмыльнулся в бороду. Он приоткрыл тяжелую створку и молча сунул китайскому командиру под нос свернутый бланк.

Я наблюдал за этой немой сценой с верхней полки. Магия бюрократии сработала безупречно. Едва офицер в Цицикаре узрел красные квадратные печати комендатуры и литерный статус спецгруза, он даже не стал заглядывать внутрь. Вытянулся, козырнул Тимофею, вернул бумагу и тут же заорал на путейцев, требуя заправить наш состав углем вне всякой очереди.

Пассажиры в вагоне выдохнули так дружно, что пламя в коптилках замигало. Барон Корф посмотрел на меня с нескрываемым благоговением.

Инвестиции работали. «Крыша» функционировала. Мы ехали в столицу КВЖД с комфортом курьеров самого генерала Чжу.

Рассвет третьего дня встретили под стук колес, который постепенно начал менять свой ритм. Из монотонного, гипнотического транса перегонов он перешел в рваный, суетливый перестук стрелок и запасных путей. Паровоз всё чаще давал гудки — уже не тоскливые и протяжные, как в глухой степи, а короткие, требовательные, хриплые. Так сигналят в пробке, когда опаздывают на важную встречу.

Мы въезжали в Харбин.

Я лежал на нарах, глядя на окошко под самым потолком теплушки. Лед на стекле растаял от жара буржуйки и дыхания трех десятков человек. Теперь сквозь окно пробивался не серый, мертвенный, а желтый, плотный, живой свет.

Заворочался на своей лежанке. Перевернулся на бок и… замер. С удивлением понял, что в голове, словно в плотном тумане, плавают обрывки каких-то воспоминаний. Они были не мои. Точно не мои. Похоже на куски знаний прошлого владельца тела.

Это состояние казалось странным и непривычным. Будто я когда-то что-то забыл, а теперь информация упорно пыталась выбраться из глубин подсознания. Видимо, выздоровление, крепкий сон и еда сделали свое дело.

Но самое интересное, хаотичный поток картинок в большей мере касался событий, связанных с разрушением Империи и тем, откуда вообще взялся эшелон, который вез меня в Харбин.

Все началось в Омске, два года назад. Город промерз и задыхался от количества белогвардейцев.

Генерал Арсеньев повсюду, несмотря на опасность, таскал сына за собой. Пытался привить ему качества управленца и закалить характер, который считал слишком мягким. Хотел вырастить достойного наследника, а не бального завсегдатая. Хотя, какие уж тут балы, когда бывшую империю охватила Гражданская война.

Павел не спорил, исполнял отцовские приказы, но внутри у парня все сжималось от страха. Крайне впечатлительный оказался субъект. Я буквально физически ощутил его этот страх.

Типичный «маменькин сынок», который тосковал по дому и теплому камину. Но больше всего Павел боялся огорчить отца. Пасть в его глазах. Поэтому терпел. И армейский быт, и собачий холод, и тревогу близкой смерти.

Иногда в нем даже просыпалась какая-то отчаянная отвага. В такие моменты генерал смотрел на сына с гордостью. Он же не понимал, что пацаном двигает вовсе не боевая удаль, а обычный, животный страх.

Потом началось отступление — Великий Сибирский Ледяной поход. В памяти это событие отозвалось фантомной болью в суставах.

Холод — минус сорок. И смерть. Откровенная, не прикрытая ничем.

Бесконечные бои. Тиф, который выкашивал людей пачками, не считаясь с чинами и сословиями. Замерзшие лошади в кюветах, брошенные орудия, которые стали бесполезным ломом. Вот и вся «великая идея» в сухом остатке.

Затем была Чита. Короткая передышка, ставшая ловушкой.

В октябре двадцатого года город пал под ударами красных. Генерал Арсеньев быстро организовал эвакуацию беженцев. Павел до последнего был уверен, что останется в Чите и примет свой последний бой плечом к плечу с отцом. Хотел совершить красивый, героический жест. Но князь распорядился иначе. Приказал сыну уезжать с эшелоном.

Эшелон, кстати, именно генерал выбил у КВЖД. Буквально выгрыз его.

Впервые в жизни Павел посмел возразить отцу. Он не хотел бросать князя одного. Но… Отец был непреклонен.

Расставание вышло коротким, тяжелым — без слез, по-мужски. С осознанием — это конец. Эшелон рванул к китайской границе под аккомпанемент взрывов. Увозил тех, кто успел запрыгнуть на подножки.

Чувства и воспоминания молодого князька накатили так ярко и мощно, что у меня в горле встал ком. Ощущение потери, печаль и тоска. Чувства были явно не мои, но пробрало до печенок.

Я резко отодвинул всю эту душевно-эмоциональную муть обратно в закрома подсознания. Очень неподходящий момент, чтоб рефлексировать. Да еще по поводу событий, которые ко мне вообще не имеют отношения. Генерал Арсеньев, конечно, может и неплохой человек, однако для меня он — посторонний, чужой.

А вот факты про поезд… Это интересно…

Еще раз прокрутил в голове всё, что узнал о нашем эшелоне. Данная информация в корне меняет дело. Мы находимся в кадровом составе КВЖД. Он — имущество железной дороги.

В Харбине КВЖД — закон, власть и самые большие деньги. Получается, поезд по праву принадлежит ведомству, но фактически он находится в наших руках.

В текущем раскладе это не просто вагоны, это козырь. С таким аргументом в кармане разговаривать с местными будет гораздо проще.

Вагон дернулся в последний раз, скрипнули буфера, и мы окончательно встали. Снаружи накатил гул. Многоголосый, разноязычный.

— Прибыли, ваше сиятельство, — сообщил Тимофей, отрываясь от щели в двери. В его голосе смешались облегчение и тревога. — Харбин-город. Вокзал тут… Матерь Божья, ну и столпотворение.

В теплушке мгновенно началась суета. Люди повскакивали со своих мест, будто в вагоне приключился пожар. Зашуршали узлы, заскрипели крышки чемоданов.

Генеральша Корф лихорадочно поправляла прическу, глядя в маленькое зеркальце. Сам барон старательно чистил засаленную шинель. Очкастый натянул драповое пальто и теперь то застегивал его, то расстёгивал.

Люди хотели быстрее выйти. Очутиться на воле. Хотели в новую жизнь.

Другой вопрос, что все эти интеллигенты, дворяне и обычные граждане не понимали одной важной истины. Большинство из них не выживут в Харбине. Они думают, их тут ждут с распростертыми объятиями. Ага. Щас!

Я поднялся с лежанки. Огляделся. У меня уже был план. И я намеревался его осуществить.

Суть плана предельно проста. По одному мы тут все передохнем. Кто-то сразу. Кто-то чуть попозже. Нам нужно держаться вместе. А значит, необходимо брать ситуацию под контроль. Пока эти граждане и господа не разбежались как тараканы.

Единственный нюанс — удерживать всех подряд смысла нет. Мне нужны люди, от которых будет толк. А те, у кого в голове только ветер и надежды на «добрых китайцев», пусть валят на все четыре стороны.

— Пётр, — позвал я негромко.

Перебинтованный обернулся мгновенно.

— Для тебя и твоих парней есть работа. Срочно обойдите весь состав. В каждом вагоне передайте: кто хочет остаться под покровительством князя Арсеньева — собираться у первой теплушки. Остальные вольны идти куда угодно.

Селиванов молча кивнул, развернулся к сыновьям, коротко рыкнул:

— Слыхали, что князь велел? Бегом!

Дверь с грохотом откатилась, пацанов будто ветром сдуло. Пётр спрыгнул следом.

Очкастый, уже стоявший в проходе с саквояжем в руке, вдруг замер. Потоптался на месте. Он слышал мое распоряжение и теперь анализировал информацию. Чертов умник. Вот его я не против отправить восвояси.

Хрен там. Очкарик покумекал немного и вернулся на нары. Я усмехнулся. Он заметил мой взгляд, тут же отвел глаза. С показным интересом принялся изучать стены вагона.

— Сядь на место, Машенька, — ровным, лишенным всяких эмоций голосом приказал генерал супруге. Он тоже слышал мое распоряжение, данное Селиванову, — Мы пока никуда не идем.

Надо отдать должное Машеньке. Она, видимо, отлично знала, когда мужу можно компостировать мозги, а когда лучше заткнуться и не отсвечивать. Генеральша Корф пару раз беззвучно хлопнула ртом, прикусила губу, потом осторожно присела рядом с бароном, чинно сложив руки на коленях.

Суета в вагоне стихла, как по команде. Три десятка пар глаз уставились на меня. В них читалось всё сразу: непонимание, страх и ожидание.

Я подошёл к открытым дверям, посмотрел на улицу, присвистнул.

— М-да… — сделал широкий, приглашающий жест. — Кому любопытно, дамы и господа, можете полюбоваться. Зрелище отменное.

Некоторые пассажиры нерешительно потянулись к выходу. Замерли возле двери, оценивая представшее перед ними «светлое будущее».

Харбинский вокзал выглядел мощно. Это — да. Архитектурная глыба в стиле модерн, выстроенная с имперским размахом. Огромные окна, затейливая лепнина, башенки.

Внутри, под стеклянными сводами дебаркадера, шипели паром гигантские черные паровозы, сверкая медными деталями. Горели электрические дуговые фонари.

Чисто внешне — красота. Но это была только оболочка. Обертка, в которую спрятали дерьмецо.

А правда, она разворачивалась прямо под нашими носами.

Тысячи людей. Море беженцев. Люди сидели на узлах, лежали вповалку на промерзших досках перрона, кутались в рваные шинели, ковры и какие-то тряпки. Плакали дети, стонали оголодавшие, надрывно кашляли больные тифом, к которым никто даже не думал подходить.

Но страшнее всего был контраст. В двух шагах от этого человеческого месива кипела совсем иная жизнь. Хозяевами здесь теперь были другие.

Возле начищенного до блеска «Паккарда», урчащего мотором у перрона, стоял лощеный китаец в дорогом европейском пальто с бобровым воротником. Он небрежно бросил окурок прямо под ноги человеку, который подобострастно, согнувшись в поклоне, открывал перед ним дверцу автомобиля.

Я присмотрелся. Швейцаром при местном нуворише прислуживал седой человек славянской внешности. Судя по выправке, которую не мог скрыть даже этот раболепный поклон, — из офицеров.

Чуть поодаль, прямо на заплеванном снегу, стояла молодая женщина. Лицо тонкое, породистое. Дамочка явно из тех особ, кто еще пару лет назад блистал на столичных балах.

Теперь она заискивающе улыбалась проходящим мимо японским коммерсантам и зажиточным китайцам. Предлагала им купить какую-то жалкую вышивку. Или себя. Судя по сальным, оценивающим взглядам узкоглазых «господ» и тому, как они бесцеремонно хватали ее за руки — скорее второе.

Между этими островками отчаяния, беспрестанно крича и распихивая русских беженцев палками, сновали китайские носильщики. Даже они относились к эмигрантам как к отребью, мешающемуся под ногами.

Но и это не все.

Прямо в десяти метрах от нашего вагона на снегу валялся мужчина в офицерской форме без погон. Лицо его было укрыто газетой. С первого взгляда понятно — мертв.

А метрах в тридцати от этого трупа местный полицейский равнодушно, пинками торопил китайских кули грузить на ручную тележку еще два окоченевших тела — старика и подростка. Видимо, замерзли ночью прямо на чемоданах.

Мимо спешила нарядная публика. Спекулянты, иностранцы, чиновники. Они перешагивали через мертвых и отворачивались от живых, брезгливо зажимая носы надушенными платками. Для них мы были просто кучей мусора на дороге.

Со стороны привокзальной площади, видневшейся за кованой оградой, гудели клаксоны автомобилей, цокали копыта извозчичьих лошадей, тренькали колокольчики рикш. Это был чужой город. Да, богатый. Даже где-то красивый. Но для нас, для русских беженцев — абсолютно безжалостный.

— Господи Иисусе… — выдохнул Тимофей. Он снял папаху, прижал ее к груди и широко, размашисто перекрестился. — Мир перевернулся.

— Мир всегда переворачивается, Тимоха, когда слабые отдают власть сильным, — жестко сказал я, застегивая шубу.

Тем временем, к моему вагону начали подтягиваться люди, пассажиры нашего эшелона. Гимназисты выполнили распоряжение на сто баллов. Шустро обежали весь состав.

Судя по унылым и шокированным лицам, «гостеприимство» вокзала их тоже впечатлило.

Я осмотрел толпу. К добру ли, к худу, но людей было не так уж много. Если верить подсчётам Петра, в эшелоне находилось триста четырнадцать человек. Сейчас передо мной стояла едва ли сотня. Остальные, видимо, уже рванули за призрачным счастьем в город. Что ж, балласт сброшен.

Я не хотел долгих объяснений, но уделить людям время необходимо. Чтоб внести ясность. Дать им понимание дальнейших действий.

— Так, господа хорошие… Вот он, Вавилон. Или Харбин. Называйте, как вам нравится. Здесь таких, как вы, прибывших за новой жизнью — тысячи. И они спят прямо на перронах, подстелив газетку. Потому что гостиницы стоят слишком дорого. Вряд ли кто-то из вас позволит себе хотя бы неделю жизни в тепле. А ваши бумажные «керенки» и царские ассигнации годятся только на растопку.

Я сделал паузу, позволяя моим подопечным проникнуться сказанным.

— Выйдете сейчас из вагона со своими баулами — вас обдерут до нитки в первой же подворотне. Местные чиновники, китайская шпана или свои, русские босяки, которым жрать нечего. К вечеру половина из вас будет валяться в сугробе с проломленной головой, а вторая половина пойдет просить милостыню на паперти Свято-Николаевского собора. Вы этого хотите? Вы за этим сюда ехали?

Я посмотрел на толпу, что собралась перед вагоном сверху вниз. Выдержал паузу в несколько секунд, обернулся к тем, что толпились за моей спиной, внутри теплушки.

Очкастый побледнел, непроизвольно прижал саквояж к груди. Барон Корф нахмурился, обняв жену за плечи. Остальные тоже выглядели совсем не радостно. Им явно не хотелось оказаться в той реальности, которую я им описал.

— Князь верно говорит. Это… это возмутительно, — слабо пискнула какая-то женщина из толпы. — Вы видели, там труп лежит!

— Возмутительно? — я усмехнулся, — Да нет, милейшие, это правда вашей новой жизни. Так вот, дамы и господа, предлагаю вам свое покровительство. Сейчас вы все вернетесь в вагоны и будете ждать моих распоряжений. А я тем временем улажу наши с вами общие дела.

— Но у нас хлеб закончился! — выкрикнули из толпы.

— Уголь на исходе, мерзнем!

— А сколько ждать? С нас опять будут собирать плату?

Я поднял руки в успокаивающем жесте.

— Все вопросы позже. Вашим пропитанием, обогревом и крышей над головой я как раз сейчас и намерен озаботиться. Возвращайтесь по местам. Посторонним двери не открывать. Тех, кто уже ушел — обратно не впускать. Они сделали свой выбор. Это понятно?

Никто не скандалил и не возмущался. Народ, тихо переговариваясь, потянулся по вагонам.

Я оглянулся назад, посмотрел на тех, кто был в моей теплушке. Эти всем составом спокойно уселись на места и приготовились ждать.

Выискал взглядом одного человека, который меня сейчас интересовал более прочих. Махнул рукой подзывая.

Старуха Арина. Нянька Никиты Щербатова. Назрела парочка вопросов, которые хотелось ей задать.

Бабуля испуганно оглянулась по сторонам. Наверное, надеялась, что жест предназначался не ей. Но потом, поняв, что я жду, медленно двинулась вперед.

Я спрыгнул на утоптанный до асфальтовой прочности снег. Старуха сползла вслед за мной.

Мы отошли на пару шагов от открытой двери, чтобы лишние уши не слышали нашей беседы. Тимофей остался у вагона. Бдительно пас периметр.

— Арина, — начал я, понизив голос так, чтобы слышала только она. — Пока мы ехали, я тут на досуге пораскинул мозгами. И дебет с кредитом у меня в твоей истории не сходится.

Старуха непонимающе заморгала, втянув голову в плечи. Слов таких она не знала, но тон мой уловила безошибочно.

— Матушка Никиты вряд ли была глупой кисейной барышней, — продолжил я, глядя ей прямо в выцветшие глаза. — Отправить единственного наследника колоссальной империи в такую мясорубку, с одной только нянькой, да без копейки денег? Не поверю. Ни один нормальный родитель так не сделает. Дорога дальняя, кругом война, разруха. Для выживания нужны средства. А чтобы в Париже граф Строганов признал в оборванце внука своей родной сестры — требуются железобетонные доказательства. Документ. Так что давай начистоту. Где драгоценности и где письмо?

Бабуля отшатнулась, прижала руки к груди. Глаза забегали как у пойманной воровки.

— Помилуй, батюшка-князь! Какие деньги? В чем были, в том и бежали! Голые-босые! Крест истинный…

— Арина, — я шагнул к ней вплотную. Взгляд у меня стал ледяным. — Я вас от чумного барака спас? Спас. Пайком обеспечил? Обеспечил. Но если сейчас продолжишь держать меня за идиота, я решу, что ты лжешь во всем. А с лжецами нам не по пути. Позову Тимофея, он вытряхнет твои лохмотья, найдет спрятанное. Спрашиваю в последний раз: где активы?

Старуха сжалась, будто от удара. Губы затряслись. Поняла, что со мной эти крестьянские причитания не работают, и на жалость давить бесполезно.

— Не губите, ваша светлость… — зашептала она срывающимся голосом, пугливо оглядываясь на соседние вагоны. — Ваша правда. Дала матушка… Дала. Диадему бриллиантовую, тяжелую. И вещиц золотых фамильных немного. Я их в исподнее зашила, на себе ношу, не снимая, уж всё тело в кровь истерла. Пару колец еще в Чите продала, тем и кормились два года. Остальное берегу пуще глаза. Это же Никитушкино наследство.

— А документы? — надавил я.

— И письмо есть, — она истово закивала. — За сургучной печатью матушкиной. Чтоб, значит, Сергей Александрович точно признал кровиночку, коли доберемся.

Я удовлетворенно кивнул. Бинго. Инвестиционный пакет оказался с полным набором сопроводительных документов и солидной страховкой.

— Молодец, Арина. Грамотно сделала, что спрятала, — я сменил гнев на милость. — А теперь слушай мой приказ. Для всех остальных в этом поезде — вы всё те же нищие беженцы. Никому, слышишь, вообще никому ни слова ни про письмо, ни про бриллианты. Узнают— зарежут ночью из-за одного камушка, и меня не спросят. А письмо вместе с мальчишкой заберут. Веди себя так же, как и раньше. Если что-то понадобится купить из еды или одежды — идешь прямо ко мне. Сама ничего не продавай, местные тебя вмиг облапошат и сдадут бандитам. Поняла?

— Поняла, батюшка-князь, как не понять…— старуха судорожно перекрестилась.

— Вот и славно. Ступай в вагон. И глаз с пацана не спускай.

Нянька торопливо засеменила к вагону. Вахмистр помог ей забраться внутрь и сразу подошел ко мне.

— Ну что, Тимофей, как думаешь, где здесь начальство обитает? Нам нужно Управление дороги.

Я повернулся к вокзалу, принялся внимательно изучать величественное здание. Центральный вход, стеклянные двери, швейцары.

— Идем, — коротко приказал казаку.

Мы двинулись по перрону, прокладывая путь сквозь толпу. Моя роскошная шуба и хромовые сапоги в сочетании со зверской физиономией Тимофея работали круче любого пропуска.

Перед нами расступались вообще все.

Местные оборванцы смотрели с интересом. Видели перед собой потенциальную наживу, но соваться не рисковали. Беженцы провожали долгими взглядами. Китайские грузчики шарахались от греха подальше.

Внутри вокзала было теплее, но суеты еще больше. Миновали зал ожидания первого класса — там, за стеклом, сидели господа во фраках и дамы в мехах, попивая кофе. Жизнь продолжалась, несмотря на рухнувшую империю. У кого есть деньги — у тех всё в порядке. И я собирался сделать так, чтобы мы тоже оказались в их числе.

Подошел к доске с указателями. Иероглифы дублировались старой русской орфографией с «ятями».

Дежурный по станции, комендант…

То, что нужно.

Мы поднялись на второй этаж.

Здесь все выглядело так же солидно, как и снаружи. Длинный коридор с ковровой дорожкой, которая поглощала звук шагов. Массивные дубовые двери с медными табличками. Ноздри щекотал ярко выраженный запах мастики и дорогого курева. Администрация КВЖД явно чувствует себя неплохо.

У нужной двери замер китайский солдат с винтовкой. Увидев нас, он лениво перегородил дорогу штыком.

— Бу кэи! Нельзя! Сюда нельзя! Твоя ходить нельзя!— гаркнул он.

Тимофей угрожающе шагнул вперед, надвигаясь на солдата. Рядом с вахмистром китаец смотрелся особенно жалко. Он испуганно таращил глаза на Тимоху, нервно сглатывал, но винтовку не опускал.

Я положил руку на плечо казаку.

— Спокойно. Без агрессии, друг мой.

Залез во внутренний карман, достал бланк, полученный от полковника Ли. Развернул, ткнул прямо в лицо часовому.

— Приказ Главноначальствующего Чжу Цинланя, — произнес медленно, многозначительно.– Я должен встретиться с начальством вашей богадельни.

Мысленно усмехнулся и передал привет китайскому генералу. Этот тип даже не знает, как грамотно можно пользоваться его именем. Если понимать, насколько азиаты непоколебимо придерживаются четкой иерархии, царящий в их обществе.

— Литерный эшелон. Мне нужен начальник станции. Живо, — добавил на всякий случай, если китаец не понял меня с первого раза.

Солдат, увидев печати, побледнел. В Маньчжурии имя Чжу Цинланя открывает любые двери. А тех, кто эти двери пытается заблокировать, расстреливают у ближайшей стенки.

Китаец моментально взял на караул, сам распахнул перед нами массивную створку.

— Вот и чудно… — тихо высказался я себе под нос, переступая порог.