Маньчжурский гамбит

Глава 6

Стук колес отсчитывал секунды моей новой жизни. Ритмичный, металлический, гипнотизирующий.

Та-тах, та-тах, та-тах…

Отличный, надо сказать, звук. Звук движения. В девяностые я любил ездить в поездах. Самолеты — это для тех, кто спешит. А в поезде под стук колес лучше всего думается. Выстраиваются схемы, просчитываются ходы.

Я лежал на нарах, укрывшись бобровой шубой, и чувствовал, как вагон наполняется теплом. Настоящим теплом.

Китайские кули загрузили в наш тендер отборный уголь — антрацит, судя по жару. Печка-буржуйка, до этого выдававшая лишь жалкие вздохи, теперь гудела, как реактивный двигатель.

Люди в теплушке оттаивали. В прямом и переносном смысле. Сбросили шали, расстегнули воротники. Но вместе с теплом пришла новая проблема.

Запах.

Если на морозе вонь гниющих тел и немытых подмышек как-то консервировалась, то сейчас, в разогретом воздухе, она начала раскрываться невыносимым букетом. И солировала в этом букете сладковато-тошнотворная нота. «Аромат» гангрены.

Поручик Неверов уже не стонал — он как-то мелко, булькающе дышал. С каждым его выдохом в теплушку вылетала порция яда.

— Господи… Сил моих больше нет! — сорвалась вдруг генеральша Корф. Жена барона сидела на узлах, прижимая к носу кружевной платочек, который уже не спасал. Лицо у нее было зеленоватого цвета. — Мы здесь просто задохнемся! Павел Александрович, вы же… вы же теперь за главного! Сделайте что-нибудь! Он гниет заживо!

Генерал Корф, чье лицо представляло собой один большой синяк после удара китайского приклада, слабо тронул жену за плечо:

— Машенька, полно тебе. Успокойся, душа моя. Офицер умирает. Имей сострадание.

— Какое сострадание, Володя⁈ — истерично взвизгнула она, срываясь на ультразвук. — Мы спаслись от китайцев, чтобы всем вместе погибнуть от трупного яда⁈ Или задохнуться от невыносимого запаха?

Супругу Корфа поддержал тот самый мужик в пенсне, похожий на учителя:

— А ведь баронесса, к прискорбию, права. Это вопиющая антисанитария. Мы все рискуем заразиться. Его необходимо… изолировать.

— Куда ты его изолируешь, умник? — хрипло подал голос кряжистый мужик с забинтованной головой.

Я пока так и не определил, кто он такой. Но судя по манере говорить — точно не из дворян. Скорее — обычный зажиточный крестьянин, который смог вырваться из деревни. Может, лавку свою имел. Не знаю. А вот сыновей он явно хотел уже пристроить в более успешную жизнь, раз отдал в гимназию.

— На крышу, что ли, привяжешь? — иронично поинтересовался Перебинтованный. — Человек за Отечество кровь проливал, а ты его, как пса, в снег?

Назревал классический «базар». Типичная склока в коммуналке. Только ставкой сейчас была человеческая жизнь.

Я молча слушал эту перепалку, не открывая глаз. Мысленно оценивал свой «коллектив». Вернее, на кого могу рассчитывать из этого коллектива, когда прибудем в Харбин.

Барон Корф — тут все понятно. Он теперь считает меня спасителем, а значит, не откажет никогда и ни в чем. Правда, есть один нюанс. Генерал так суетится вокруг своей маленькой, миниатюрной жены, что сразу видно — каблук.

Очкастый — скорее всего мелкий дворянчик. Или просто интеллигент. Тут еще такой вопрос — я не особо разбираюсь в рангах и статусах Российской империи. Бароны, князья, графья — это все понятно. А вот кто дальше, вниз по этой социальной лестнице — понятия не имею. Надо дать Тимофею задание. Пусть выяснит. Еще лучше — пусть составить список «полезных» людей.

В любом случае очкастый — пакостный тип. Все время недоволен. То ему не так, это — не этак. С «душком» человек. Нам такое не надо. Очень постараюсь, чтоб он исчез из моего окружения, как только прибудем в Харбин. И больше там точно не появился.

Дамочка в шали, которая постоянно ноет и причитает, — от нее никакого толку. Сразу вычеркиваем из списка возможных «друзей».

Все. Насчет остальных — никакого понимания. Просто серая масса, безликая толпа.

А! Нет. Есть еще княгиня Шаховская. Вот она вызывает у меня симпатию. Чёткая особа.

Сейчас, когда баронесса подняла неудобный вопрос про поручика, Шаховская сидела молча, словно каменная статуя. Обнимала свою беременную невестку.

Но ее недовольно поджатые губы и раздраженный взгляд, брошенный в сторону супруги генерала, однозначно говорили: «Помолчала бы ты, дура. Да, неудобно. Да, неприятно. Но не выбрасывать же человека на мороз только потому, что тебе плохо пахнет. Он ведь еще не умер».

Я приподнялся на локтях. Окинул взглядом присутствующих. Так как вопрос баронессы был адресован конкретно мне, отмолчаться не получится. Да и есть в этом смысл. Проблему с поручиком надо решать. Как? Пока не знаю.

Тимофей сидел у печки. Поигрывал кинжалом и ждал моей реакции.

Хрип на верхней полке внезапно прервался. Раздался долгий, свистящий выдох. И тишина.

— Всё, — глухо констатировал вахмистр, поднимаясь на ноги. — Отмучился раб Божий. Преставился перед Господом. Больше разговоров было.

В вагоне повисла тяжелая, липкая тишина. Генеральша в момент забыла, что две минуты назад выказывала недовольство. Она снова поднесла платок к лицу, уткнулась в него и тихо заскулила, причитая:

— Ох, горе-то какое… Царствие Небесное…

Я откинул шубу. Сел.

— Тимофей. Снимай его, — скомандовал будничным, ровным тоном.

— Куда девать, Павел Саныч? — Тимоха подошел к нарам.

Я на секунду задумался. Выкинуть в снег на ходу? Проще всего. Волки или бродячие псы сожрут до костей за пару дней. Никто и не вспомнит.

Но… не по-людски это. Не по понятиям. Парень воевал. Офицер. И пусть я плевать хотел на белое движение, оно мне вот точно ни в какое место не упёрлось, элементарное уважение к чужой смерти должно быть. Иначе мы тут все быстро в скотов превратимся. Забудем, как людьми называться.

— В шинель его замотай, Тимоха, — скомандовал я, глядя вахмистру в глаза. — Плотно замотай. Перевяжи ремнями или веревкой, чтоб не развалился. Надо покойника как-то на тормозную площадку перекинуть. А лучше — в тот грузовой вагон, что перед нами. Там минус двадцать. Замерзнет в камень, смердеть не будет.

Мужик в пенсне снова подал голос:

— Позвольте! Но как же отпевание? Христианский долг… Нельзя православного, как колоду дров, на мороз выкидывать! И потом, поезд едет. Как вы себе это представляете? На ходу? Кто за такое возьмется?

Очкастый с ехидной физиономией окинул взглядом всех присутствующих. Естественно, у пассажиров нашего вагона не возникло желания исполнять подобные фокусы.

— Вот видите…– он развел руками, — И как, позвольте спросить, мы его отправим в соседний вагон?

Я медленно повернул голову в сторону этой интеллигентской гниды. Совершенно бесячий тип! Взгляд у меня был такой, что очкастый осекся на полуслове, нервно сглотнул.

— Христианский долг, милостивый государь, мы отдадим на следующей крупной станции. Там, полагаю, сыщется церковь или хотя бы русское кладбище. Заплатим смотрителю или батюшке, оставим тело в леднике. Как земля по весне оттает — предадут земле по-человечески. С крестом и молитвой. А насчёт соседнего вагона… — Я выдержал паузу, усмехнулся очкарику прямо в лицо, — Тут уж мы точно без вашего ценного мнения обойдёмся. Возражения имеются?

Судя по мгновенно вытянувшейся физиономии интеллигента, возражений не было. Очкастый втянул голову в плечи. Сделал вид, будто очень занят рассматриванием своих ногтей.

— Тимофей, — я повернулся к вахмистру. Чертов очкарик прав в одном, состав пыхтит и катится вперед. Здесь, в тысяча девятьсот двадцатом году еще нет переходов их вагона в вагон. — Что думаешь?

Мой сопровождающий несколько секунд молчал. Стоял, наклонив голову к плечу, будто прислушивался.

— Павел Саныч, все получится. Мы замедляемся. Видать в горку пойдём. Только шустро надо, — выдал он, наконец.

— Господа, — я кивнул Перебинтованному и его сыновьям. — Подсобите вахмистру. По-быстрому.

Кряжистый мужик без лишних слов и пререканий поднялся. Парни-гимназисты тоже вскочили, хотя лица у них выглядели, прямо скажем, бледноватыми. Одно дело — рассуждать о спасении Империи, другое — таскать гниющие трупы.

Вчетвером, вместе с Тимохой, они аккуратно сняли тело поручика с верхних нар. Тимофей сноровисто, без лишней суеты и ложного пафоса, завернул Неверова в его же обтрепанную шинель. Плотно стянул грубой пеньковой веревкой, которую достал из своего бездонного вещмешка. Получился тугой, тяжелый куль. Специально для переправы Тимофей оставил длинный хвост веревки свободным.

Не знаю, как именно казак собирается перетащить тело. Но он — пластун. Может то, на что никто из пассажиров не способен.

Тимоха оказался прав. Буквально через пару минут поезд начал натужно гудеть и сбавлять ход. Забирался на крутой перевал. Старенький паровоз тяжело пыхтел, выплевывая густой дым, колеса проскальзывали на мерзлых рельсах. Скорость упала настолько, что эшелон теперь полз медленнее пешехода.

— Как спрыгну — толкайте куль прямо в снег, подальше от колес, — скомандовал вахмистр, наматывая свободный конец веревки на кулак. — Я его волоком по сугробу дотяну до передней площадки и наверх закину.

Перебинтованный подскочил к двери, напрягся. Створка теплушки с натугой откатилась. Внутрь с ревом ворвался ледяной маньчжурский ветер, мгновенно выдувая банный дух и спертый запах смерти.

Тимофей выглянул наружу. Оценил высоту сугробов вдоль насыпи. Затем, не раздумывая ни секунды, спрыгнул прямо в глубокий снег.

— Давай! — рявкнул он снаружи.

Перебинтованный с сыновьями подхватили тело с двух сторон, подтащили к самому краю и с силой спихнули вниз. Тяжелый куль с глухим стуком ухнул в плотный сугроб в метре от стальных колес. Промерзшая шинель скользила по снегу не хуже санок.

Тимофей, проваливаясь по колено, попер вперед как бурлак. Покойника волочил за собой.

Вахмистр быстро обогнал лязгающую сцепку, поравнялся с товарным вагоном. Одним слитным движением, ухватившись за ледяные железные поручни, взлетел на его открытую тормозную площадку.

Дальше началось то, от чего даже Перебинтованный одобрительно «крякнул», а остальные вообще прибалдели. В том числе и я.

Тимоха перекинул веревку через толстые чугунные перила, уперся сапогом в борт вагона и на одной только грубой, дурной медвежьей силе потянул груз снизу вверх. Секунда — куль перевалился через ограждение на площадку.

Тимофей надежно закрепил его, намертво привязав остатком веревки к чугунным стойкам тормозного штурвала, чтобы мертвеца не сбросило на ухабах.

Обратный путь вахмистр проделал так же лихо — спрыгнул обратно в сугроб, пропустил грохочущие буферы и на ходу ловко заскочил в распахнутую дверь нашей теплушки.

Когда тяжелая створка с грохотом закрылась, лязгнув металлическим засовом, в вагоне стало ощутимо чище, просторнее.

Я посмотрел на генерала Корфа и его жену. Они сидели на своих узлах, слишком близко к двери. В месте, которое даже при раскочегаренной буржуйке все равно продувалось ледяным холодом из щелей.

— Ваше Превосходительство, — обратился я к барону. — Полка освободилась. Перебирайтесь с супругой наверх. Там теплее. Подальше от сквозняка будете.

Генерал удивленно моргнул.

— Благодарю вас, князь. Вы… вы очень великодушны.

— Я практичен, генерал. Некоторые господа из этого вагона нужны мне живыми и здоровыми в Харбине. Имею, знаете ли, некоторые планы относительно будущего благоустройства нашей жизни. Воспаление легких вашей супруги в мои планы не входит.

Очкастый в пенсне тут же возмущенно запыхтел:

— Позвольте! Но это место… Я тоже мерзну! Здесь должна быть хоть какая-то справедливость! Очередь, в конце концов!

Нет. Этого умника пришибу до того, как мы окажемся в Харбине. Бесит меня неимоверно.

Я перевел на очкастого тяжелый взгляд.

— Очередь, уважаемый, осталась в Омске. Здесь есть только мое решение. Еще одно слово, и вы поедете в тендере. С углем. Вопросы?

Очкастый подавился воздухом, сжался и замолчал. Иерархия была установлена. Быстро, жестко, без сантиментов. Я — главный акционер. Остальные — миноритарии без права голоса.

Минут через тридцать поезд снова начал сбавлять ход. Но уже конкретно. Колеса заскрежетали, высекая искры.

— Полустанок какой-то, — доложил Тимофей, прильнув к щели. — Лес сплошной. И семафор закрыт. Воду, видать, брать будем.

Состав дернулся, остановился.

Я собрался снова лечь и провалиться в сон — не тут-то было. Снаружи, прямо у нашей двери, раздались громкие голоса. Возбужденные, злые. Хруст снега под множеством ног.

— Отворяй, служивый! К князю разговор имеется! — крикнул кто-то снаружи и гулко ударил кулаком по дереву.

Мы с Тимофеем переглянулись. Вахмистр мгновенно оказался у двери. Рука нырнула под шинель, легла на рукоять кинжала.

— Чего надобно? — рыкнул Тимоха. — Князь изволят почивать! Проваливайте!

— Не уйдем! Пусть покажется! Дело общее!

Голоса снаружи множились. Судя по звукам, там собралась целая толпа. Человек десять-пятнадцать.

Я вздохнул. Вот он, русский менталитет во всей красе. Пока петух в жопу клевал — отдавали последнее, на коленях ползали. Как только опасность миновала, включилась обычная человеческая жаба. Могу предположить тему срочного разговора.

— Отворяй, Тимофей, — я встал, накинул шубу на плечи.

Вахмистр с натугой откатил тяжелую створку.

У вагона действительно собралась делегация от остального эшелона. Впереди стоял тучный мужик с красным, обветренным лицом — из купцов или промышленников. Рядом с ним терлись два бывших прапорщика с бегающими глазами и еще несколько хмурых мужиков.

— Отчего шум, господа? — спокойно спросил я, глядя на них сверху вниз из дверного проема.

Купец выступил вперед, заложив руки за спину.

— Тут такое дело, ваше сиятельство… — начал он, стараясь говорить солидно. — Мы порешили с господами… Обстоятельства, стало быть, переменились. Границу миновали. От китайцев ушли. Угрозы более не предвидится.

— Извольте ближе к сути, — отрезал я.

— Сборы надобно вернуть! — выкрикнул один из прапорщиков. — Вы с нас три шкуры содрали! Золото, кресты фамильные! А косоглазому небось и десятой доли не отдали! Остальное в собственный карман изволили положить? Бесчестно, ваше сиятельство, на чужом горе наживаться!

Толпа сзади одобрительно загудела.

— Верните ценности!

— Мы за проезд сполна уплатили!

— Совесть надобно иметь!

Я стоял, смотрел на эту картину и думал — Господи, как же скучно и предсказуемо. Прямо как в девяностые. Бригадные разборки. «Торпеды», решившие, что крыша им больше не нужна, потому что менты уехали.

— Тимофей, — тихо сказал я, не оборачиваясь. — Далеко твой «Маузер»?

— Никак нет, ваше сиятельство. Тут, родимый.

За моей спиной щелкнул взводимый курок. Звук, который ни с чем не перепутать. Толпа внизу мгновенно притихла.

Я спустился на одну ступеньку ниже.

— Вы, сдается мне, забылись, господа хорошие, — мой голос был тихим, но звучал четко и ясно, чтоб слышал каждый, — Решили, что опасность миновала? Или подумали, что мы уже в Париже? Так вот, если кто-то не понимает, поясню. Мы посреди Маньчжурии. До Харбина еще сотни верст. Впереди множество других станций. И на каждой сидит такой же китайский мздоимец, который с превеликой радостью пустит ваш вагон на дрова, а вас самих — в расход.

Я выразительно посмотрел на красномордого. Тот нервно сглотнул.

— Золото, что вы снесли в общий котел, — это не плата за один шлагбаум. Это охранная грамота на весь маршрут. Я купил вам статус казенного груза, выправил бумаги, по которым вас снабдили углем и провиантом. Без меня — сгинете.

— Да по какому праву вы нами смеете командовать⁈ — взвизгнул прапорщик. Гнида явно пытался поднять бунт. — Нас больше! Братцы, а ну бери его…

Он не успел договорить. Тимофей, огромный и страшный, как медведь-шатун, спрыгнул на снег. Движение было неуловимо быстрым. Он схватил прапорщика левой рукой за грудки, оторвал от земли, а правой приставил ствол «Маузера» точно ему между глаз.

— Пикни еще, сволота, — прорычал казак. — Мозги по снегу раскидаю. Князь за вас, дураков, жизнью рисковал, а вы смуту сеять⁈

Толпа шарахнулась назад. Одно дело — качать права перед худым интеллигентным юношей. Другое — получить пулю от отмороженного пластуна.

Я медленно спустился на снег. Подошел к мужику, который выступал, типа, парламентером, и говорил от лица остальных. Его физиономия резко сменила цвет. Теперь она была бледновато-зеленой.

— Слушайте меня внимательно. Повторять не стану, — говорил медленно. Вбивал каждое слово, как гвоздь в крышку гроба. Их гроба, если они не прекратят всю эту срань, — Вы добровольно доверили мне свои судьбы, уплатили за проезд. Если кого-то сие не устраивает…

Я широким жестом указал на заснеженный лес вокруг.

— Забирайте свои пожитки и проваливайте. Прямо сейчас. Идите пешком. Вас сожрут волки в первой же пади, или прирежут хунхузы. Отличный выбор. Ну? Кто желает? Шаг вперед!

Ни одна сволочь не шелохнулся. Говорливый отвел глаза. Прапорщик, которого Тимофей бросил обратно в снег, тяжело дышал, не смея поднять голову.

— Так и полагал, — я презрительно скривился. — А теперь слушайте новые порядки. В каждом вагоне избрать старшего. Он отвечает за дисциплину. Завтра поутру проведем ревизию провианта. Кто попадется на воровстве у своих — лично выкину из поезда на полном ходу. Уяснили? А теперь ступайте по вагонам. Революционеры…

Толпа рассосалась быстрее, чем весенний снег. Молча, угрюмо, подчинившись силе. Я вернулся в вагон. Тимофей задвинул дверь.

На меня смотрели мои попутчики. Молча. Одни со страхом, другие с одобрением. Перебинтованный наклонился к своим сыновьям и тихо произнёс:

— Видали, как должно? Смотрите и мотайте на ус, — отвесил обоим одновременно лёгкие подзатыльники, а затем обнял за плечи и крепко прижал к себе. — Вот чтобы так же… с такой же хваткой чтобы выросли… У-ух, балбесы мои.

— Угу… — ответили братья в один голос.

Я усмехнулся и снова сел на нары. Надо присмотреться к этому забинтованному. Вроде толковый мужик. И мозги у него на месте, и стержень имеется. А вот всю шушеру и крыс, подобных тем, что приперлись качать права, нужно чистить вовремя. Иначе в самый ответственный момент они вцепятся в горло. Или еще вероятнее — ударят в спину.

— Лихо вы их, Павел Саныч, осадили, — вахмистр удовлетворенно кивнул. — Теперь смирными будут.

— Это ненадолго, Тимоха, — я устало растер лицо руками. — Люди всегда забывают добро, стоит им только оказаться в тепле. Надо держать их в строгости.

Желудок отозвался внезапным и очень требовательным спазмом. Пустота внутри заурчала так громко, что, казалось, перекрыла на мгновение стук колес. Адреналин после стычки схлынул, организм моментально предъявил счет за пережитый стресс.

— Павел Саныч! Мы ж с вами сегодня и маковой росинки во рту не держали, — спохватился Тимофей, всплеснув своими ручищами-лопатами. — А ну, давайте-ка поглядим, чего там узкоглазые нам из провианта выделили!

Казак ринулся к мешкам и накрытым дерюгой корзинам, особняком сваленным у стеночки.

Действительно, за всеми этими разборками и выстраиванием вертикали власти я совершенно забыл о базовых потребностях. А зря. В бизнесе твердо знал — если не заправишь машину, она не поедет, какой бы крутой водитель ни сидел за рулем.

Моя нынешняя «машина» была, мягко говоря, бюджетной комплектации. Наследство мне досталось то еще. Тельце тощее, бледное, кости обтянуты кожей цвета несвежего творога. В таком теле только на кушетке страдать да декадентские стихи писать, а не по Маньчжурии в теплушках трястись.

Ну ничего. Ничего. Все наладим, все улучшим. Другого выхода нет.