Маньчжурский гамбит

Глава 10

Мы прошли через узкую дверь, скрытую за тяжелой портьерой из бордового бархата. Оказались в помещении, которое выполняло роль кабинета.

У стены стоял приземистый книжный шкаф, набитый томами в кожаных переплетах. В центре располагалась зона для бесед. Два тяжелых резных кресла с высокими спинками, обтянутые дорогой кожей цвета спелой вишни. Между ними — изящный чайный столик на гнутых ножках, инкрустированный перламутром. Напротив — примостился глубокий диван с россыпью подушек.

Еврей вежливым жестом указал в сторону кресел. Мы с Тимофеем не менее вежливо приняли приглашение.

Вахмистр опустился в антикварную мебель с опаской, будто боялся раздавить ее своей массой. Замер, положив ладони на коленях. Как послушный ученик. Казак явно чувствовал себя в подобной обстановке неловко.

Я занял второе кресло.

Сам Соломон скромненько, почти по-сиротски, примостился на краю дивана. Его глаза внимательно изучали мое лицо. Ростовщик напоминал филина, наблюдающего за опасной, но крайне любопытной добычей.

— Итак, Павел Александрович, — мягко начал он. — Вы вошли в мой дом, напугали мою осторожность и намереваетесь сделать нескромное предложение, от которого веет либо огромными деньгами, либо глубокой могилой. Давайте поговорим откровенно… — Соломон посмотрел на Тимофея, усмехнулся, — Ваш спутник, кажется, умеет хранить секреты. Мы не будем его стесняться. Шо именно вы хотите устроить в этом городе, где всё уже давно поделено? Видите ли, молодой человек, Соломон слишком стар. Он встречал в своей жизни много всякого. У Соломона хорошее чутье. Особенно на лишнюю голову боль.

Я мысленно поаплодировал Блауну. Еще ничего не озвучено, а он уже всё понял.

— Восхищен вашей прозорливостью, Соломон Маркович. Вы опасаетесь возможных проблем, — я чуть наклонился вперёд. — Боитесь, что ваши покровители узнают лишнюю информацию. Например, о делах, которые вы ведете с тем, кто в этом городе новичок. Тем не менее, предлагаю подумать о сотрудничестве со мной.

— Господин Арсеньев, зачем вы говорите такие опасные вещи маленькому человеку? — Блаун состроил несчастное лицо. — Я — рыбешка, которая просто хочет дожить до субботы в этом океане, когда вокруг много акул. Акулы, они ведь не любят, если карась вдруг начинает думать, что он — хищник.

Я усмехнулся.

— По-моему, Соломон Маркович, вы — очень редкий вид карася, который отлично чувствует себя именно в мутной воде. И акулы вас не трогают только потому, что вы знаете, где и с кем надо вести дела. Но видите ли в чем дело… — я сделал паузу, многозначительно посмотрел на еврея. — В этом водоеме появился новый хищник. И он не собирается прятаться в норе.

Тимофей тихонько кашлянул. Он смотрел то на меня, то на Соломона, и, судя по смущённому выражению лица, совершенно не понимал, о чем вообще идет речь.

Вахмистр — прямой, как ровная колея. Для него все эти иносказательные разговоры — темный лес. Рыбы, горы, океаны. Ни черта не понятно.

Блаун несколько секунд изучал меня. Молча. Переваривал столь смелое заявление. Оценивал, можно ли всерьез считать молодого князя, только что прибывшего в Харбин, сильной фигурой на шахматной доске.

— Вы так уверенно говорите, будто у вас под шубой пулемет, — наконец, произнес он задумчиво. — Пожалуй, соглашусь, дорогой князь. Есть в вас что-то… хм… особенное. Смотрю — сидит передо мной молодой человек, едва ли старше моей дочери. А в следующую секунду — будто и не он вовсе. Ну хорошо… Вы правы. Мне известно, как все устроено в этом городе.

Соломон снова помолчал, перебирая пальцами звенья цепочки своих часов. Потом спросил:

— И чего вы хотите поиметь от меня? Кроме информации? Дело же не только в ней.

— Ничего, что сделало бы вам убыток, Соломон Маркович, — я улыбнулся самой добродушной улыбкой. — Вашу дружбу хочу поиметь. Настоящую. А не ту, что вы демонстрируете чиновникам и местным бандитам. Ну и помощь. Мне бы едой да углем закупиться на пару сотен человек. Так, чтобы продавцу не пришло в голову обмануть или продать товар низкого качества. Или, к примеру, подстроить несчастный случай. Когда на выходе я упаду, несколько раз ударюсь о ножик, а потом еще случайно словлю какой-нибудь частью своего тела пулю. Есть ощущение, здесь они летают, словно мухи жарким летом. Не хотелось бы, чтоб с улиц этого города потом пришлось смывать кровь. Заметьте, не мою. Ну и конечно, нужно понимание, кто на самом деле заправляет в Харбине.

Ростовщик еле заметно нахмурился, услышав последнюю фразу. Он сунул руку в карман жилета, надетого поверх темной сорочки, вытащил носовой платок. Промокнул лоб.

— Вы хотите хороший товар и честного продавца? Хорошо. Соломон может вам помочь. Но насчёт остального… Кто главный в этом городе… Вы же понимаете, Павел Александрович, я не могу вам ответить прямо. Такой ответ может стать билетом в один конец. И вовсе не в Баден-Баден, а к моему многоуважаемому папеньке. Да храни Господь его усопшую душу… Вот вы, к примеру, знаете, почему на дверях такие крепкие засовы?

Блаун сделал паузу. Посмотрел сначала на меня, потом на Тимоху.

— Вы таки думаете, здесь остался один «хозяин»? Я вас умоляю, — еврей горько усмехнулся. — Вы ведь слышали, шо в сентябре пекинское правительство сделало нам ручкой и лишило русских почти всех прав? Старая власть тает быстрее, чем снег в апреле. Суды и полиция — они больше не наши. А новая китайская власть, все эти генералы и милитаристы, насквозь продажные. Город нынче полон такого…

Соломон пожевал губами, подбирая слово поприличнее. Не подобрал.

— Такого, шо стыдно сказать вслух. В Харбине сейчас дикий капитализм и право сильного. Весь город — это четыре голодные пасти, которые рвут его на куски. Шоб они подавились.

Этот расклад был мне знаком до боли. Пока что Харбин 1920-го года один в один напоминает Москву начала девяностых. Крах старой системы, продажные менты и кровавый передел сфер влияния.

— И кто эти четверо? — спокойно спросил я.

— Во-первых, мы имеем хунхузов, — начал загибать пальцы Соломон. — И шоб вы себе не думали, князь, это не простые крестьяне с вилами, а настоящие армейские структуры, картели! У них строжайшая иерархия. Главари «да-го» имеют свою разведку и уши везде, вплоть до полиции. Они делают разбой, грабят поезда. Но их самый сладкий гешефт нынче — это люди. Воруют богатых коммерсантов и их детей за такие выкупы, шо можно сойти с ума. Действуют в сговоре с русской прислугой или наводчиками. А если им не платят, они присылают скорбящим родственникам отрезанные уши. Вы хотите видеть чьи-то уши? У меня вот совершенно нет такого желания. Я свои-то не сильно люблю рассматривать. Даже когда они на месте. С хунхузами невозможно договориться, они понимают только язык пулеметов.

— Любопытно…– Я откинулся на спинку кресла, анализируя информацию, которую выдает ростовщик.

— Любопытно⁈ Вы называете это «любопытно»⁈ — Соломон развел руками, словно недоумевая с моей беспечности, — Ну хорошо. Тогда давайте дальше. Китайские Триады, тайные общества. Если хунхузы делают все нахрапом, эти любят тишину. Они связаны с шанхайской «Зеленой бандой». Триады сидят в районе Фуцзядянь. Под ними все опиумокурильни, притоны, игорные дома. Они имеют прибыль с каждого китайского рикши, с каждого чернорабочего. И шо самое скверное, срослись с окружением маньчжурских генералов — не оторвешь. Режут глотки без лишнего шума.

Я задумчиво кивнул. Этнические группировки. Знаем и такое.

— Хорошо, Соломон Маркович. Но речь идет о местных. А наши соотечественники что же, в стороне?

— Ой, я вас умоляю, только не за наших… — Соломон всплеснул руками и горько вздохнул. — Наши — это такой цимес, шо хочется плакать. В Харбин хлынул весь «цвет» из рухнувшей Империи. Сбежали от ЧК. Одесские налетчики, ростовские воры, владивостокская шпана. Но появилось и кое-что похуже. Бывшие офицеры, казаки Колчака и Семенова. Эти нехорошие люди с огромным боевым опытом нынче потеряли не только родину, но и честь.

Блаун наклонился чуть ближе ко мне:

— Они имеют свою прибыль почти со всей русской коммерции — от кабаре «Модерн» до универмагов Чурина. Печатают фальшивые иены. Гонят контрабандой спирт, кокаин и морфий. Но самое омерзительное — торгуют людьми! Вы себе в страшном сне не представите, сколько русских беженок, интеллигентных девочек и вдов силком или обманом продали в японские и китайские бордели. Человеческая жизнь для этих бывших господ офицеров теперь не стоит и ломаного гроша.

— А четвертые?

— И шо вы думаете за четвертых? Японцы, — Соломон произнес это слово так, словно оно обжигало язык. — Агенты тайных синдикатов. Самые известные — «Кокурюкай», «Общество Черного дракона». Это Якудза и военная разведка в одном флаконе. Они тихо подминают под себя все оружие. Убирают неугодных генералов. Пауки. Вы их не увидите, пока не почувствуете паутину, которая уже трижды обернулась вокруг вашей шеи.

Соломон Маркович выдохнул, откинулся на спинку дивана, тяжело посмотрел на меня.

— Вы таки понимаете мою мысль, князь? Любой ваш шаг по закупке угля или провианта на такую ораву людей, любое свечение золотом — это как крикнуть на Привозе: «У меня есть деньги!» Вы для всех этих господ — жирный, вкусный кусок мяса, который только что спустился с подножки поезда.

— Еще как понимаю, — я кивнул, сунул руку в карман, выложил на столик массивный золотой перстень. — Но это совершенно не меняет моих планов. Благодаря вам я лишь представил всю картину целиком. Думаете, что напугали?

— Ни в коем разе. Я думаю, шо сделал вам предупреждение.

Соломон замолчал. Несколько секунд пялился на перстень, затем еле заметно поморщился и придвинул его к себе.

— Вы — очень беспокойный господин, Павел Александрович, — вздохнул он, — Хорошо. Давайте сделаем так. Я дам вам нормальный курс за ваше золото. Так понимаю, колечко — не весь капитал. И я дам вам имя одного человека, который берет умеренно, но делает надежно. А дальше — будем посмотреть. Если выживете в первую неделю, мы продолжим этот очень опасный, но, боже мой, такой интересный разговор.

— Вот это уже по-нашему, — я снова залез в карман и выложил на столик еще несколько предметов, включая драгоценные камни, — Считайте деньги, Соломон Маркович. Имейте в виду, я очень ценю лояльность. Но предательство оцениваю по самому высшему тарифу.

Ростовщик хотел что-то ответить, однако наша милая беседа была прервана самым наглым образом.

БАМ! БАМ! БАМ!

Внешнюю, обитую железом дверь лавки сотрясли глухие, тяжелые удары. Тот, кто стоял на улице, не собирался деликатно звенеть колокольчиком. В створку лупили сапогами.

Соломон Маркович мгновенно изменился в лице. Он открыл крышечку своих карманных часов, посмотрел на время.

— Ой вей… Думал эти ироды явятся позже…– тихо произнёс ростовщик. Затем перевел взгляд на меня, — Сидите здесь, князь. Ни звука. Что бы вы ни услышали, не выходите. И скажите вашему спутнику, чтобы он убрал ножик! Ну что за цирк с клоунами. Я вас умоляю!

Вахмистр и правда при первых же ударах в дверь мгновенно вытащил из-под шинели кинжал. «Маузер» тоже был при нем, но казак, чисто по инерции, в первую очередь полагался на проверенное оружие.

Соломон проворно вскочил с дивана, одернул жилет и, ссутулившись так, словно ему на спину бросили тяжелый груз, засеменил к выходу из кабинета. Тяжелая бархатная портьера бесшумно опустилась за ним.

Тимофей вопросительно посмотрел на меня. В глазах пластуна горел боевой азарт.

— Не суетись, — беззвучно, одними губами скомандовал я. Жестом приказал вахмистру убрать кинжал.

Сам бесшумно поднялся с кресла, подошел к портьере, чуть-чуть отодвинул край тяжелой ткани. Ровно настолько, чтобы видеть прилавок и входную дверь через щель.

А картина, надо признать, разворачивалась весьма занятная. В девяностые годы мне не раз приходилось наблюдать подобные сцены. Когда в офис к какому-нибудь мелкому коммерсанту внезапно заваливались «ореховские» или «солнцевские», хозяин бизнеса мгновенно терял лоск и превращался в перепуганную мышь. То же самое сейчас происходило с ростовщиком.

Разница в том, что Соломон не был напуган по-настоящему. Он играл. Очень, кстати, талантливо.

Как только Блаун открыл дверь, в помещение ввалились трое. Китайцы.

Первым шел подозрительно высокий для азиата мужик. Неестественно худой. В добротной кожаной куртке, подбитой мехом. На его голове красовалась каракулевая шапка. Лицо пересекал старый, уродливый шрам от левого уха до подбородка.

За ним топали двое. Эти выглядели попроще. И помельче.

Кто? Хунхузы? Не похоже. Коммерсанты? Однозначно нет. Госслужащих тоже исключаем.

Триада? Да… Похоже на то. Ребята из Фуцзядяня, о которых только что рассказывал еврей.

— Господин Чжао! Какая честь для моей скромной лавки!

Голос Соломона очень натурально дрожал. Куда девался тот ироничный, уверенный в себе делец, с которым я беседовал минуту назад? Теперь это был жалкий, перепуганный насмерть старик. Он кланялся так низко, что едва не доставал носом до пола.

И я бы, возможно, поверил в тот спектакль, который сейчас разыгрывал еврей. Если бы не одно «но». Его взгляд, когда он посмотрел на часы.

Соломон сразу понял, кто пришел. Более того, он их ждал. Ростовщик не боялся этих людей. Иначе не вел бы со мной беседы, а постарался хорошо спрятаться.

— Но зачем же так стучать? Вы чуть не сломали мне дверь, а она стоит денег…– причитал Блаун без остановки.

— Закрой пасть, старая крыса, — на чистом русском произнес Чжао. Он шагнул вперед, схватил Соломона за грудки и без видимого усилия оторвал от пола. — Твоя жизнь ничего не стоит. Где Гурьев?

Я напряг слух. Гурьев? Фамилия русская.

— Ой, боже мой! Какой Гурьев, господин Чжао? — запричитал Соломон, отчаянно цепляясь за руки китайца. — Я знаю трех Гурьевых! Один продает рыбу на пристани, второй помер от тифа в прошлом месяце, а третий…

— Не ври мне! — китаец с силой тряхнул Соломона, потом резко шагнул вперед и впечатал его спиной в конторку. Раздался жалобный треск дерева. — Тот самый Гурьев. Бывший начальник таможни КВЖД. Он должен нашему лотосу тридцать тысяч долларов. Вчера Гурьев сбежал из своего дома. Мои люди знают, что перед побегом он пришел к тебе. Принес золото.

Соломон Маркович захрипел, несколько раз дёрнул ногами, закатил глаза. Его актерская игра была безупречна.

— Господин Чжао… Клянусь здоровьем своей матушки! — заскулил ростовщик, зажмурившись от «ужаса». — Да, он был здесь! Приходил! Сумасшедший человек! Принес царские ассигнации и требовал за них серебро!

— Матушки? — китаец громко рассмеялся, — Твоя матушка давным-давно умерла.

— Ой вей! — Соломон приоткрыл один глаз, второй по-прежнему держал зажмуренным, — Моя матушка была человеком с чистой душой! Разве можно не поклясться ее здоровьем⁈

— Ты лжешь, — Чжау чуть ослабил хватку. — Гурьев не идиот. И у него было золото. Куда он пошел после встречи с тобой?

— В «Модерн»! — выпалил Соломон, выпучив глаза. — Нехороший человек! Плюнул мне в душу. Сказал, если старый жид не хочет брать его бумаги, он найдет японцев в «Модерне» и договориться с ними! Умоляю, господин Чжао, отпустите… У меня слабое сердце. Если я умру, кто будет скупать для ваших людей швейцарские часы?

Главарь триады несколько секунд сверлил старика мертвым, немигающим взглядом.

Я затаил дыхание. Если китаец решит обыскать лавку, нам с Тимохой придется устроить здесь бойню. И вовсе не потому что мы такие кровожадные. Выбора не будет.

Чжао брезгливо поморщился, разжал пальцы. Соломон куллем осел на пол.

— Узнаю, что ты спрятал его золото или дал ему даяны на билет до Шанхая… — китаец наклонился над ростовщиком. — Прикажу сварить тебя заживо. А твою красивую дочь отдам в портовый бордель. Понял, старая собака?

— Понял, господин Чжао… Всё понял… Дай вам Бог здоровья… — прохныкал Соломон с пола.

Китаец развернулся, махнул своим головорезам, и троица молча покинула лавку. Дверь захлопнулась.

Еще около минуты в помещении стояла мертвая тишина. Я не двигался с места, прислушиваясь к звукам на улице. Только когда хруст шагов за окном окончательно стих, Соломон Маркович медленно поднялся с пола.

Он спокойно отряхнул колени, не спеша подошел к двери, задвинул тяжелый металлический засов. Затем выпрямил спину. Хрустнул шеей.

Вся его старческая немощь, суетливость и жалкий вид исчезли по щелчку пальцев. Соломон поправил воротник, смахнул невидимую пыль с рукава и уверенным шагом вернулся к нам за портьеру.

— Браво, Соломон Маркович, — я медленно похлопал в ладоши. — Станиславский рыдал бы от зависти. «Ой-вей, у меня слабое сердце». Шикарно исполнено.

Старик криво усмехнулся, подошел к дивану, сел.

— Станиславский не жил в Харбине, Павел Александрович. Здесь плохие актеры не получают плохих рецензий в газетах. Они получают нож в печень.

— Вы сдали им этого Гурьева. Но красиво. Вроде бы ничего не рассказали. И при этом дали направление поиска.

— Сдал? — Соломон фыркнул. — Гурьев — конченый идиот, который решил обмануть Триаду и не возвращать им деньги. Он действительно был здесь вчера. И он действительно принес мне золото. Только в «Модерн» не пошел. Я дал ему наличность, и сейчас он, вероятнее всего, трясется в товарном вагоне где-то на пути в Мукден.

Я прищурился.

— А если господин Чжао узнает правду?

— Не узнает, — ростовщик скромно потупил взгляд. — Триада будет искать его у японцев, устроит там переполох, японцы обидятся… Пусть акулы кусают друг друга. А маленький карась пока поплавает в тишине.

Я посмотрел на этого старого еврея с куда более глубоким уважением. Он был не просто барыгой. Он был гениальным кукловодом, который умудрялся выживать на минном поле, стравливая между собой целые преступные синдикаты.

— Соломон Маркович, беру свои слова назад. Вы не рыбешка, а ядовитый скат, — я вернулся в кресло. — Очень рад, что мы пытаемся наладить взаимовыгодные дела. Не хотел бы видеть вас в числе своих врагов.

— Вот и чудненько, — Соломон деловито пододвинул к себе аккуратную горку драгоценностей, которая все это время лежала на столике. — А теперь, князь, давайте вернемся к нашим баранам. У вас есть люди, которых нужно кормить, у меня есть адрес честного китайского купца Ван Ли. И не беспокойтесь… Того, что я отсыплю вам за эти побрякушки, с лихвой хватит, чтобы люди не протянули ноги с голоду. Идемте к кассе.