Маньчжурский гамбит

Глава 2

Мне казалось, ад — жаркое местечко. И, определенно, я рассчитывал на веселую компанию. Знакомые чиновники, пара-тройка конкурентов, депутаты. А то что после смерти меня ждёт персональный котел — к бабке не ходи.

По итогу — ни жары, ни компании. Только холод.

Лютый, пробирающий до костей холод. Он не просто обжигал кожу — он просачивался внутрь. Впитывался через поры, замораживал лимфу. Превращал кровь в жидкий азот.

Думаю, если сейчас стукнуть меня молотком, я рассыплюсь на ледяные осколки. Как тот жидкий терминатор из старого фильма.

А еще была вонь. Вот она, пожалуй, точно походила на ад. Смесь застарелого пота, аммиачного духа мочи, дешевого табака-самосада и сладковатого, приторно-тошнотворного «аромата» гниющего мяса. Запах медленной, близкой смерти. Запах безнадеги.

Я попытался открыть глаза. Веки были тяжелыми, свинцовыми. Ни черта не вышло.

Зажмурился. Снова попробовал. Хрен там. Ок. Я упрямый. Еще разок.

С третьей попытки получилось.

Надо мной нависал потолок. Деревянный, закопченный. Слева — обледенелая стена с щелями. Сквозь эти щели пробивался серый, мертвенный свет.

Совсем не похоже на спальню в моем доме. На палату Склифа — тоже. Следственный изолятор? Не может быть. У ментов, конечно, не курорт, но не настолько же.

Это скорее барак какой-то. Что за ерунда происходит⁈

Моргнул несколько раз. Картинка никуда не исчезла. Доски. Грубые, необструганные, покрытые инеем. Зима? С хрена ли? Только что на улице долбило за двадцать пять.

Попробовал пошевелиться. Тело отозвалось тупой, ломящей болью. Будто меня долго, упорно били ногами. Случалось и такое в бурной молодости. Знаю это ощущение.

Каждая мышца ныла, суставы скрипели, башка раскалывалась на части. Я почти не чувствовал рук и ног. Они были словно чужие, ватные, пришитые к телу суровой ниткой.

— Очнулся… — тихо произнес кто-то рядом. Голос низкий, рокочущий, с хрипотцой. — Ну, слава тебе, Господи. А я уж думал — всё, отмучился наш сиятельный.

С трудом повернул голову. Шея хрустнула, но острой боли не было. Только скованность. Странно. Где она, боль? После того, что случилось, я вообще ничем поворачивать не должен. Удар был сильный. Отчетливо слышал, как хрустнули ломающиеся позвонки.

Рядом со мной сидел мужик.

Здоровенный, как скала. В грязной папахе из серой овчины, сбитой на затылок. На плечах — добротная офицерская шинель, но без погон, вся в подпалинах и бурых пятнах. Лицо — будто из каменной породы вырублено. Жесткое, скуластое, с густой бородой. Через всю щеку — старый белесый шрам. В правом ухе — серебряная серьга полумесяцем.

Я завис. Уставился на этого мужика как на дивное чудо. Просто он не вписывался вообще ни в какой сценарий событий. Не доктор, не мент и уж точно не сокамерник. Казак. Вот на кого был похож этот тип. Только такой, из старых. Из очень, очень старых. Прямо Российской империей пахнуло.

Серьга еще эта. Стоило мужику дернуть головой, она качалась туда-сюда, фокусируя на себе мой взгляд.

Мужик чистил ветошью огромный, вороненый пистолет «Маузер». Движения были скупыми, любовными. Так гладят женщину.

— Ты кто? — спросил я.

Единственный вопрос, который пришёл в голову. Мозг работал медленно, с пробуксовкой.

Странно, но собственный голос показался мне совершенно чужим. Вместо привычного властного баритона — какой-то неуверенный тенорок. Осипший, ломкий. Будто не пятьдесят восемь в этом году стукнуло, а чуть больше двадцати.

Мужик отложил оружие, посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло искреннее облегчение.

Он перекрестился широким, размашистым жестом. От души. Так делают только истово верующие люди.

Пальцы у мужика были толстые, узловатые, с въевшейся в кожу пороховой гарью. Руки сильные. Крепкие. Я прямо глаз не мог оторвать от этих рук. Заклинило меня. Отчего-то в голове мелькнула уверенная мысль — убивал. Не раз и не одного.

— Не признали, ваше благородие? Ох, беда-беда…— нахмурился мужик. Шрам на щеке дернулся. — Тимофей я. Вахмистр Пластунской сотни. Павел Александрович, неужто память потеряли? Этого нам только не хватало. Хотя немудрено… Несколько дней в жару метались. Я уж грешным делом думал… все, сгинул род Арсеньевых. Думал, не выкарабкаетесь совсем. Не сдержал клятву, батюшке вашему данную…

Он замолчал, не договорив. Я тоже не произносил ни слова. Пялился на мужика и пытался на его бородатой, разбойничьей роже рассмотреть признаки насмешки. Ну не может даже самый талантливый актер так реалистично отыгрывать. Должен спалиться.

— Вас на станции ссадить хотели. На Карымской. Она узловая, — продолжил мужик, понизив голос. — Фельдшер орал, что труп везем, заразу разводим. Я «Маузер» взвел, к виску ему приставил. Сказал: ежли какая падаль тронет князя Арсеньева, пока он дышит — башку разнесу. По всему вагону мозги раскидает. Побоялись. Вахмистра Тимофея Гардеева любая вражина стороной обходила. А тут — докторишка какой-то. В раз передумал. Ага. Решил, что не такой уж вы и труп.

Мужик усмехнулся в бороду. Подмигнул мне одним глазом.

Я несколько секунд смотрел на него. Молча. Потом зажмурился. Крепко-крепко.

Глюк просто. Вот и все. Видимо, от удара башку клинит. Жив остался, но мозг потек окончательно. До этого мёртвые кореша мерещились, теперь — казак. Бывает.

Открыл глаза. Ни хрена. Мужик никуда не делся. Все так же сидел рядом и с отеческой заботой смотрел на меня.

Так. Ладно. Думай, Серега. Думай. Что за хрень происходит?

Вахмистр. Пластун. Слово знакомое… Слышал его где-то.

Внезапно в голове начала всплывать информация. Кусками, обрывками. Но я вообще не мог понять, откуда она. Мои воспоминания? Или чьи?

Пластуны — это что-то типа спецназа в казачьих войсках. Условно говоря. Люди, которые умеют резать глотки без звука и сутками лежать в болоте. Вахмистр — старшина. Самый главный «батя» в подразделении.

Круто. Теперь два вопроса. Первый — откуда я это знаю? Второй — остался прежним. Какого черта происходит?

А потом вдруг появилась мысль. Безумная по своей сути, но до дрожи правдоподобная.

Я медленно поднял руку. Посмотрел на нее. Запястье тонкое, кожа нежная. Как раньше говорили — голубая кровь, белая кость. Мысль начала получать подтверждение.

— Какой сейчас год? — спросил казака. Сердце тревожно замерло. Я уже понимал, что ответ мне сильно не понравится.

— Эх, Павел Саныч… — Мужик покачал головой, — Плохо. Очень плохо, что вы память потеряли. Неужто не восстановится? Нынче одна тысяча девятьсот двадцатый год, ваше сиятельство. Ноябрь.

Я несколько секунд помолчал, а потом, не выдержав, тихо хохотнул. Чем расстроил Тимофея еще больше. Он, похоже, заподозрил, что у «сиятельного» не только с памятью проблемы, но и с башкой.

Попал. Попал в тысячу девятьсот двадцатый год. Я… сука… Я попаданец!

Отчего-то вся эта ситуация показалась настолько смешной, что я еще минут пять хихикал себе под нос. Сильно напрягая таким поведением Тимофея.

— Павел Саныч… — осторожно поинтересовался он, — Может водички раздобыть?

Я молча качнул головой. Какая, к чертовой матери, водичка? Подумать надо.

То есть, по какому-то нелепому стечению обстоятельств, нахожусь сейчас в прошлом. Если говорить точнее, попал в период гражданской войны. Судя по тому, что казак упорно называет меня «сиятельным», я не просто дворянин — князь. Так только к князьям обращались. Возраст — вряд ли больше двадцати двух, может, двадцати трех. Арсеньев… Павел Александрович…

Внезапно пришла еще одна мысль. Настораживающая.

Почему такой «волчара», вахмистр, бросив все дела, возится со мной, сопливым доходягой? Который, к тому же, едва ли не при смерти. В чем подвох?

Я пристально посмотрел на казака.

— Тимофей, а ты чего тут делаешь? Не по чину тебе горшки за мальчишкой выносить. Бросил бы. Или сам ушел. Уж ты-то выживешь везде.

Вахмистр криво усмехнулся, погладил бороду. В глазах мелькнуло что-то горькое, больное.

— Не по чину, Павел Саныч. Верно. — Он достал кисет, начал виртуозно скручивать цигарку одной рукой. — Только ведь нет больше чинов. И России нет. Империя умирает, батюшка. Погоны сорвали, знамена в грязь втоптали. Что осталось-то? Совесть да кровь. Оно и вы по новым правилам более не князь. Токма я эти правила не признаю.

Казак чиркнул спичкой, затянулся. Выдохнул дым в щель между досок.

— Я ж не просто вахмистр. Начальником Личного Конвоя был у батюшки вашего, генерала Арсеньева. Десять лет при нем. Он меня с каторги вытащил, от расстрела спас. Я ему жизнью обязан. Когда нас под Омском прижали, генерал приказал: «Тимоха, я остаюсь. А ты бери Пашку. Уходите. В Китай его вези. Это единственный шанс. Чует мое сердце, не отстоять нам Россию-матушку. Пашка — последний Арсеньев. Головой за него отвечаешь. Ты теперь не мне служишь, ты роду служишь. Клянись!».

Тимофей пожевал губами, сплюнул на пол крошки табака.

— Я крест целовал. А казаки клятв не нарушают. Вы теперь — глава рода. Тимофей Гардеев — ваш цепной пес. Сдохну, но жизнь последнего Арсеньева уберегу. Батюшка ваш…он для меня столько добра сделал. Вовек не расплатиться. Не смог его от смерти… — Тимофей осёкся, втянул воздух ноздрями, покачал головой, — Но уж сына точно доставлю, куда велено.

Я молча смотрел на казака. Думал. Анализировал. И где-то даже испытывал чувство, подозрительно похожее на радость.

Вот это бонус мне достался. Тимофей не слуга. По своей подготовке он легко на роль начальника службы безопасности тянет. Преторианец. «Личник» от бога. В девяностые такие люди стоили дороже золота. Он не станет мои носки стирать, но перегрызет глотку любому, если почувствует угрозу «сиятельной» жизни. Такой будет рядом не за страх, а за совесть.

— Спасибо, Тимофей, — сказал я серьезно. — Услышал тебя. Понял. От души благодарен.

— Будет вам, — буркнул вахмистр, смутившись. — Вы лучше скажите, есть хотите? Я тут сухарь сберег и сала кусочек. Вам силы нужны.

Я усмехнулся. Губы тут же заныли. Сухие, потрескавшиеся.

— Давай сало. Жра…

Осекся, мысленно отвесил себе солидного леща. Никаких «жрать». Надо стараться говорить соответственно роли молодого князя. Вести себя так же.

Пока ни черта не ясно. Кроме того, что мы едем в Китай. Наверное. Будущее очень непонятное. Лучше действовать осторожно.

У Павла Арсеньева ни хрена не осталось кроме преданного Тимофея. Но я — не Павел. Для меня все случившееся — второй шанс. Возможность жить без тяжелого багажа прошлого. Не хочу ее упустить.

Прислушался к своим внутренним ощущениям.

Скука… Скука, тоска смертная, которые последние десять лет меня изводили, они пропали… Наоборот, присутствует желание жить. Покосился в угол. Нет там никого. Ни Ваньки Косого ни Цыгана. Даже эти упыри отстали.

— Есть хочется, удержу нет, — Закончил свою мысль, глядя на Тимофея.

Он подтянул вещмешок. Достал еду. Протянул мне.

Я вгрызся в каменный сухарь зубами. Мусолил его и чувствовал, как с каждым куском возвращается ясность мышления. Тысяча девятьсот двадцатый год. Миграция в Китай. Да и черт с ним. Разберёмся.

Огляделся. Вот уж правда люди — те же звери. Животные инстинкты, мать их. Вот сейчас например. Вместо того, чтоб паниковать и рвать на башке волосы, пытаюсь оценить ситуацию. Включилась привычка выживать.

Мы находились в «теплушке». В таких вагонах только скот возить, а не людей.

Внутри ютилось тридцать, а может, и чуть больше, человек. Вдоль стен в два широких яруса шли грубые деревянные лежанки — нары. На них вповалку валялись люди, чемоданы, узлы и тюки.

В центре стояла ржавая железная печка-буржуйка, а рядом с ней — небольшая охапка дров. Печь эта была единственным источником тепла и жизни.

Сейчас вроде бы день. Или уже вечер? Я не понимал. Свет едва проникал через два крошечных заиндевелых окошка под потолком.

Некоторые пассажиры жгли «коптилки» — баночки с жиром и фитилем — или огарки свечей. Деревянные стены изнутри были покрыты толстым слоем «шубы» из инея.

Один из моих попутчиков уснул, прислонившись головой к стене. Его волосы примерзли к доскам. Соседи по нарам растолкали бедолагу. Мужик, громко выругался. Но не привычным матом. А как-то… интеллигентно. Затем попытался отодрать себя от стены.

Послышалась возня, охи-ахи, женские причитания и снова брань. Кое-как, но всё же удалось коллективно высвободить бедолагу из ледяного плена. На стене остался клок его волос.

— Осторожнее, Евгений Петрович, — жалобно запричитала сидящая рядом с ним женщина, плотно укутанная в шаль. — Так и менингит можно заработать. Стены-то такие… такие… — всхлипнула она и тут же тихо заплакала, приговаривая: — Боженька всемогущий, милостивый, сохрани нас, грешных…

В другом углу кто-то закашлял — надрывно, с бульканьем, будто выплевывая куски легких. Кто-то просто сидел молча, раскачиваясь, словно маятник. В общем, это явно не «голубой вагон» из сказки. Тут наоборот — тоска, уныние и отчаяние.

Я лежал на нижнем ярусе, с краю, ближе всего к печке. «VIP-место», видимо.

Напротив, на соседних нарах, сидела женщина. На вид ей было лет тридцать, но глаза… Глаза столетней старухи. Пустые, выцветшие, как старая тряпка. Она кутала голову в драный оренбургский платок, из-под которого выбивалась прядь совершенно седых волос. На коленях женщина бережно качала какой-то сверток из тряпья.

— Мадам Туманова, — тихо, почти одними губами пояснил Тимофей, заметив мой взгляд. — Сынишка помер у ней позавчера. Прямо на руках. На полустанке вынесли, в снег положили. А она не верит. Всё качает пустые тряпки. Тронулась умом, сердешная. Не жилец. Тоска её сожрёт.

Я перевел взгляд выше. На верхних нарах кто-то глухо стонал. Свесилась рука — восковая, желтая, с синюшными ногтями.

— Поручик Неверов, — прокомментировал вахмистр. — Гангрена. Рана в бедре, осколочная. Завоняла уже рана-то. До Китая не дотянет. Еще вчера голову поднимал да разговаривал. А сегодня уже все.

Поезд полз медленно. Колеса стучали ритмично, убаюкивающе. Внезапно раздался резкий визг тормозов. Толчок. Состав встал.

Тимофей мгновенно изменился. Из заботливой няньки он превратился в хищника. Метнулся к щели в стенке вагона, прислушался.

— Встали, Павел Саныч. Плохо встали. Заброшенный разъезд прямо перед границей, в распадке. Глухомань. Лес кругом.

Он обернулся ко мне, его взгляд стал тяжелым, колючим:

— Место дрянное. В таких мародеры и пасутся. Ждут, когда поезд остановится. Охраны у эшелона нет. Нельзя тут стоять.

Он не договорил. Замолчал, прислушался. Я тоже напряг слух. Снаружи, сквозь вой ветра, донеслись звуки.

Выстрел. Одинокий, хлесткий. Потом крики. Грубые, гортанные. Снова выстрел. И методичный лязг откатываемых дверей. Вагон за вагоном. Ближе. Ближе.

Бам. Бам. Бам.

Они шли по цепочке, проверяя каждый вагон.

— Трясуны, — определил Тимофей. — Мародеры местные. Или дезертиры.

Внутри разлился знакомый холод. Как тогда, много лет назад. Когда понимал, что вопрос стоит жёстко — либо я, либо меня. Мозг начал быстро обрабатывать варианты дальнейших событий. Все они выглядели хреново.

Я слабый. Лежу, не могу встать и драться. А драка явно намечается. Ну или просто убийство. У мародеров нет ни флага, ни Родины. Они за три копейки глотку перережут. Сука!

Нет. Ни хрена подобного. Не для того я в будущем сдох, чтоб в пошлом снова кони двинуть. Серега Серов никогда не сдавался. Не получается бить открыто, значит нужна хитрость.

Один Тимоха не справится. Они его массой задавят.

На остальных пассажиров рассчитывать нечего. Эти просто побоятся.

Я снова окинул взглядом вагон. Сидят все какие-то… пристукнутые. Прислушиваются к тому, что происходит на улице. Физиономии кислые, перепуганные.

— Тимофей, — тихо позвал вахмистра. — А скажи-ка, есть ли у тебя шашка? Ты же, как-никак, казак.

— Павел Саныч, на кой она вам? — Удивился Тимоха, — Вы сейчас ложку в руке не удержите. Сам их порешу. У меня «Маузер»…

— Отставить! — Я говорил приказным тоном. Это у меня хорошо получается, — У тебя Маузер, у них тоже оружие имеется. И там не два человека. Ты одного снимешь, остальные нас в миг убьют. Нужно тихо. Неожиданно. Дай шашку! Отойди в тень. Пусть думают, что я один. Что беспомощный. И смотри мне! — Строго погрозил Тимофею пальцем, — Без моей команды не действовать. Доверься. Я знаю, что делаю.

Вахмистр посмотрел на меня с недовольством, но инстинкт служаки сработал. Он сунул руку под солому, которой был застелен лежак, вытащил шашку в ножнах, протянул мне.

— Без команды не буду. Но ежли пойму, что вам настоящая опасность угрожает, не обессудьте, никаких распоряжений ждать не стану.

Тимоха отступил в глубину вагона, за печку, сливаясь с темнотой. «Маузер» взвел. Было слышно щелчок.

Народ в вагоне заволновался. Не сговариваясь, начал перемещаться кто куда, но подальше от меня. Зассали. Так и думал. Каждый норовит спрятаться за спину соседа.

Я вынул клинок из ножен. Тяжелый, зараза. Рука дрожала.

Спрятал его под грязную шинель, которой был укрыт. Положил рукоять так, чтобы удобно схватить. Прикинул в голове тактику своих действий.

Мои нары внизу. Я на них почти сижу, прислонившись спиной к стенке. Идеальная позиция для удара снизу вверх. Отлично. Самое что надо.

Дверь с грохотом откатилась.

В вагон ворвались трое.

Наши, русские. Отребье. «Серо-зеленые» — бандиты, которые грабили и красных, и белых.

Вожак — здоровый лось в расстегнутой шубе. Рожа красная, перекошенная. В руках обрез винтовки. За ним двое поменьше, с ножами и наганами. Глаза бегают, ищут добычу.

— Опа! — гаркнул вожак, выдав «ароматное» облачко перегара. — А тут уже поинтереснее! Ну че, господа хорошие, делиться будем? Золотишко, камушки, часы — всё выкладываем. Кто спрячет — кишки выпущу!

Люди в вагоне испуганно засуетились. Кто-то торопливо полез отдирать подкладку. Кто-то пытался вжаться в стену или скрыться за соседями.

Бандит шагнул внутрь. Тимофей в тени напрягся, я видел, как он поднял ствол. Покосился на меня. Ждал той самой команды.

— Глянь, Ванька! — хохотнул вожак в сторону одного из подельников. Смотрел он конкретно на меня, — У дохляка сапоги офицерские! Хром! Новёхонькие!

Я внутренне собрался. Приготовился. Этот мудила сейчас подойдёт. Должен подойти.

— Слышь, ты, ваше благородие! А ну скидывай обувку! Быстро!

Я не шевелился. Ждал. Дистанция. Нужна дистанция удара.

— Че, оглох? — Вожак приблизился вплотную к нарам. Наклонился надо мной, уперев руки в бока. Обрез висел на сгибе локтя. Он был уверен в своей безнаказанности. Видел только умирающего юнца.

— Подойди… — прошептал я едва слышно. — Помоги снять… Сил нет…

Бандит ухмыльнулся. Посмотрел по сторонам:

— Видали, господа-хорошие? Вот как надо. Ща поможем, барин. Чего не помочь-то?

Он наклонился еще ниже, протянул руки к моим сапогам. Его горло оказалось прямо передо мной. Открытое, незащищенное. Он смотрел вниз, на обувь, которая вот-вот должна сменить владельца.

Фатальная ошибка.

Я не стал замахиваться. У меня не было сил на красивый рубящий удар. Действовал чисто механически.

Сжал рукоять шашки обеими руками для жесткости. А потом резко, всем корпусом, выбросил клинок вперед, одновременно скинув шинель, которой был укрыт.

Использовал клинок как копье. Как штык. Бил снизу вверх.

Шашка вошла уроду точно под подбородок. Пробила язык, нёбо и, надеюсь, пронзила мозг. Такой гниде мозги ни к чему.

Влажный, хрустящий звук.

Бандит даже не вскрикнул. Он захлебнулся собственным бульканьем. Его глаза вылезли из орбит. Смотрели на меня с диким удивлением.

Я рванул клинок на себя и вбок, разворотив рану.

Поток горячей, черной крови хлынул мне на лицо, на грудь. Туша вожака рухнула на нары, придавив тяжестью.

В вагоне повисла звенящая тишина.

Я сбросил дергающееся тело на пол. Поднялся на локте. Весь в крови. С шашкой в руке.

Взгляд у меня был, наверное, безумный. Я не чувствовал себя человеком. В этот момент я был зверем.

Двое оставшихся бандитов застыли, бестолково таращась на труп подельника. Они не поняли, что случилось. Секунду назад их вожак гоготал и радовался, а теперь он валяется куском мяса.

И тут из тени выступил Тимофей.

Шагнул вперед, огромный, как медведь. Страшный в своем спокойствии. «Маузер» был направлен ровно на бандитов.

— Ну? — рыкнул вахмистр. — Кто следующий? Подходи!

Второй налётчик, увидев эту картину — окровавленного, безумного офицера на нарах и гиганта-казака с оружием — сломался.

— Бешеные! — взвизгнул он. — Валим отседава!

Схватил дружка за рукав и потянул его на улицу.

— Закрывай! — выдохнул я, уронив шашку. Сил больше не было.

Тимофей подбежал к двери, захлопнул ее. Обернулся.

В его взгляде было полнейшее охреневание. Он явно не ожидал подобного от молодого князя. Видимо, Павел Александрович прежде людям в лицо шашки не втыкал.

А еще в глазах казака было… наверное уважение. Так смотрят старые волки на молодого вожака, который только что доказал свое право быть впереди стаи.

— Павел Саныч… — выдохнул Тимофей. — Ловко вы его. Прямо в «звон». Как учили.

— Обыщи, — тихо велел я. — Оружие, деньги. И шубу сними.

— Есть, — гаркнул Тимофей уже по-военному.

Он быстро обшарил труп. Достал пачку «керенок», кисет с табаком, золотые часы на цепочке, кольца, портсигар из «рыжья», несколько драгоценных камушков. Это не первый поезд, который уроды решили ограбить. Успели поживиться. Богатый улов.

Тимофей снял с мертвеца шубу, накрыл меня ею.

— Теплая. Грейтесь, ваше сиятельство. Она не сильно испачкалась. В основном кровищей на вас попало. Но сейчас ещё почищу.

Я лежал под этой пахнущей чужим потом и кровью шубой, чувствовал как ровно стучит сердце.

Убил. Снова. Но теперь не ради бабла. Не ради передела долбанной территории. Я сделал это ради выживания. Не только своего.

Поднял взгляд. Посмотрел на соседей. Они пялились на меня с ужасом в глазах, но при этом практически на каждом лице читалось облегчение. Мой безумный поступок спас всех, кто в вагоне.

Поезд дернулся и пополз дальше. На Восток.

Харбин, значит? Ну хорошо. Пусть будет он.