Маньчжурский гамбит

Глава 16

Я проснулся с пониманием, что ночь прошла на удивление спокойно. Ни криков, ни выстрелов, ни попыток поджечь наши вагоны. Даже как-то странно. Как очнулся в теле Арсеньева — постоянно что-то происходит, а тут — тишина.

Видимо, мастер-класс по прикладной травматологии, который Тимофей устроил местной шайке шакалов, произвел должное впечатление.

Ну и потом, если эти уроды забрали детей, появятся они не скоро. Сначала попытаются выйти на Строганова. Наверное. Хотя я пока даже представить не могу, как провернуть подобный фокус.

Думаю, все же попробуют тряхнуть нас. Если мои догадки верны и про Никиту им рассказал Очкарик, то своими мыслями насчет возможного золота он тоже поделился.

Я завозился в «постели». Натянул шубу до самого подбородка. Буржуйка в центре теплушки уже не гудела багровым пламенем, а лишь едва слышно потрескивала остывающими углями.

Открыл глаза. В узкие щели под потолком пробивался серый, стылый свет маньчжурского утра.

Тело мучительно ныло, напоминая о недавнем тифе и вчерашних марш-бросках по городу. Но в голове присутствовала абсолютная, кристальная ясность.

Сел на нарах, с силой потер лицо руками, прогоняя остатки сна. Посмотрел по сторонам.

В углу, сжавшись в комок, тихо, беззвучно плакала Анастасия Прокина. Ее плечи мелко вздрагивали. Рядом сидел поручик Василий. Он смотрел в одну точку потухшим, мертвым взглядом, механически поглаживая жену по спине.

Чуть поодаль, уткнувшись лицом в грязный соломенный тюфяк, тихо страдала нянька Арина. Похоже, она считает себя виноватой. Убивается, что недоглядела за барчуком. Как бы у неё инфаркт или инсульт не приключились. Возраст, всё-таки.

На соседнем топчане лежал Тимофей.

Вахмистр спал как цепной пес — вполуха, готовый вскочить и рвать глотки в любую секунду. Он иногда приоткрывал один глаз, оценивал обстановку, и снова закрывал. Все это — в одной позе, без каких-либо движений, под аккомпонимент собственного сопения, иногда переходящего в храп.

В общем — ничего нового. Все точно так же, как и вчера.

Пожалуй, главное и единственное отличие заключалось в том, что теперь в вагоне стало посвободнее. Все это благодаря Шаховской. Она выполнила мое поручение и распределила пассажиров заново. Укомплектовала в шесть вагонов вместо десяти, но по определённым правилам.

Теперь у нас имелся лазарет — теплушка для болящих. К счастью, серьезных случаев пока нет. Все, кто во время путешествия умудрился хапнуть ту или иную болячку, уже пришли в норму.

Были несколько семейных вагонов, в том числе для тех, кто с детьми. Кстати, именно в таком вагоне должны жить Прокины. Но из-за пропавших детей они пока что «переехали» поближе ко мне.

Одинокие мужчины — обустроились в отдельных теплушках. Что тоже было вполне логично.

Ну и, конечно, теперь у нас был штаб. Первый вагон, в котором остались я, Тимофей, Пётр со своими сыновьями, Михаил, Арина с пропавшим Никитой и генерал Корф с супругой.

Я накинул шубу, влез в холодные сапоги. Стоило пошевелиться, Тимофей тут же открыл свой «дежурный» глаз. Получил от меня успокаивающий жест и только после этого продолжил чутко дремать.

Я бы, конечно, с огромным удовольствием поспал ещё пару часов. Но время идёт. Нерешённых вопросов — воз и маленькая тележка. Пора начинать свой рабочий день руководителя. В первую очередь — поговорить с нянькой мальчишки.

Встал с лежака, тихонько подошел к ее спальному месту.

— Арина, как там тебя, по батюшке, разговор есть.

Старушка вздрогнула, подняла на меня опухшее, красное от слез лицо.

— Прокофьевна я… Павел Александрович… — она медленно поднялась, села. Тут же жалобно всхлипнула, — Никитушка-то наш… Сгинул дитятко…

— Тихо, давай только без слез, — я подошел ближе, сел рядом, — Все будет хорошо. Обещаю. У меня к тебе только один вопрос, Арина Прокофьевна. То, что дала мать Никиты… Это все при тебе?

Бабуля замерла. Оглянулась по сторонам. Прижала руку к груди. Я, кстати, только обратил внимание, что эта грудь… ммм… немного великовата. Неестественно великовата. Не то, чтоб меня интересовали «прелести» няни. Тут вопрос в другом. Она и правда носит все добро пацана прямо на себе.

— Вот оно, батюшка… Как барыня велела…

— Очень хорошо… — Я тоже украдкой глянул по сторонам. Не пялится ли кто-нибудь на нас с Ариной Прокофьевной.

Все, конечно, молодцы, и в нашем коллективе, надеюсь, больше не осталось крыс, но жажда наживы даже замечательный людей может превратить в нехороших.

— Скажи мне… — я понизил голос, — Самая большая вещица из твоего запаса, она… золотая? Или другой какой металл?

— Так почём мне знать, ваше сиятельство? — Искренне удивилась старушка. — Я отродясь в таком не понимала. Сами поглядите.

Она полезла рукой запазуху, но я очень шустро ее остановил.

— Да ну что ты, Арина Прокофьевна. Не надо этим при посторонних трясти. Давай так… Она жёлтенькая или беленькая?

— Дык беленькая, батюшка. И каменья. Много. А один, самый большой, прямо в центре. Каменья зеленые.

— Вот как… — я удовлетворённо кивнул.

Похоже, платина с изумрудами. Очень хорошо.

— Давай так договоримся, — я ободряюще сжал руку старушки, — Разбужу Тимофея. Он возьмет у тебя все добро на хранение. Объясню, почему. Ты видишь, что произошло? Никиту выкрали ради наживы. Скорее всего, эти люди придут и за тобой. У меня имеется подозрение, что навел их один из пассажиров. И он, перед тем как его Петр Селиванов выгнал, очень уж старался подбить остальных на бунт. Мол, у тебя есть драгоценности.

— Ох ты ж… Прости Господи… — Арина перекрестилась и снова прижала руку к груди, — Так вы думаете это тот… в пенсне… Он вчера, пока вас не было, сильно тут кричал.

— Молодец, Арина Прокофьевна. Быстро соображаешь. Ты за мальчишкино добро не переживай. Я на него не претендую. Просто так будет надёжнее. Договорились?

Бабуля часто закивала головой. Она, может, и не семи пядей во лбу в силу простого происхождения, но дурой точно не является. Так-то два года пацана прятала, кормила, поила, уберегла от беды да еще ухитрилась вместе с ним попасть на поезд, который вывез их из России.

Маякнул Тимофею. Тот мгновенно вскочил на ноги. Подошел к нам с Ариной. Пять минут — и драгоценности перекочевали к вахмистру. Можно теперь заниматься более важными делами.

Я выбрался из вагона. На улице было холодно. Спрыгнул на утоптанный снег, огляделся.

Снаружи вовсю кипела жизнь.

На въезде в тупик, переминаясь с ноги на ногу, маячил дозорный — Осеев. Чуть дальше — еще двое. Заметив меня, они приветственно махнул рукой.

На крыше соседнего вагона, сидел один из тех мужчин, что перешли под начало Корфа. В руках — обрез.

В общем, с охраной все достаточно неплохо.

Главное действо разворачивалось между путями, возле глухой кирпичной стены пакгауза. Там Петр Селиванов устроил настоящую полевую кухню.

Из пустой железной бочки он соорудил импровизированный очаг, на котором дымился огромный закопченный котел. Вот тут даже затрудняюсь ответить, где Селиванов вообще его взял. У нас такой посуды вроде не было.

В котле что-то булькало и пыхтело. В морозном воздухе стоял густой, сытный запах вареной чумизы и мясного бульона.

— Доброго дня, Петр Иванович. Смотрю, дело спорится, — я подошел ближе. — А котел где нашли?

— Доброе утро, Павел Александрович, — прогудел Петр. — Выменяли. На кое-какую снедь. Вон там, на складах.

— Молодец, Петр, — я похлопал Селиванова по плечу.

А в следующий момент замер с открытым ртом. Забыл, что хотел сказать. Настолько велико было мое удивление.

К котлу, с большой поварешкой в руке подошла женщина. На ней был заляпанный сажей мужицкий тулуп, наброшенный поверх изрядно помятого дорогого шерстяного платья. Голова повязана тёмным крестьянским платком. Тонкие аристократичные руки, созданные для перебирания клавиш рояля, покраснели от мороза.

Княгиня Шаховская.

Она спокойно, с невозмутимым видом, принялась методично мешать варево.

— Вы⁈ — вырвалось у меня вслух.

Шаховская повернулась ко мне. При этом, продолжая кашеварить.

— Доброе утро, князь, — ровным голосом светской львицы ответила она, поправляя свободной рукой выбившуюся прядь, — Можете обращаться ко мне — Вера Николаевна. Думаю, в свете всех обстоятельств, можно обойтись без условностей.

— Признаться, удивлен, Вера Николаевна,— я подошел ближе. — Не ожидал увидеть вас у полевого котла. Почему вы здесь? Разве не положено княгине сидеть в тепле и скорбеть о судьбах Родины?

Шаховская пожала плечами, улыбнулась:

— Моя невестка носит под сердцем ребенка. Последнего из рода Шаховских. Я должна озаботится, чтобы с ними всё было в порядке. Если для этого нужно варить кашу или взять в руки оружие, значит так и будет. Мои предки осваивали ледяную Сибирь и ели с ножа, прежде чем надеть бархат. Империя пала. Титулы остались в Петрограде. Здесь и сейчас, чтобы выжить, княгини становятся кухарками и прачками. Кто ждет, пока ему подадут кофе в постель — тот идиот. А я, знаете, слава богу, скудоумием пока не страдаю. Петр Иванович занимается организацией нашего быта со вчерашнего дня. Справедливо ли оставлять на него еще и кухню?

Я смотрел на эту женщину в засаленном тулупе и чувствовал искреннее, глубокое уважение. Вот он, настоящий кадровый потенциал моей корпорации. Не ноющие слабаки, а люди, способные принять реальность и пахать.

— Восхищён вами, Вера Николаевна, — совершенно серьезно сказал я. — Когда обустроемся на новом месте, буду просить вас взять на себя управление женской частью нашей общины. И медициной.

— Обустроемся? — княгиня вопросительно посмотрела на меня.

— Да. Намерен найти нам дом. Настоящий. Но об этом поговорим позже. Когда будет, о чем разговаривать. Доброго дня.

Я развернулся и пошел обратно к вагону.

У дверей уже переминался Тимофей. Вахмистр натянул папаху, застегнул шинель и привычно засунул руки глубоко в карманы. Выглядел он мрачновато.

— Чем займёмся теперь, Павел Саныч?

— Правильный вопрос, Тимофей. Нас ждут дела. Идем в город.

— Куда на этот раз?

— К единственному человеку, который в этом городе знает всё. К Соломону Марковичу. Нам нужно оружие, вахмистр. Много оружия. Это — первое. Нам нужно жилье — это второе. И третье… местные, получив по зубам, не успокоятся. Особенно если дети у них. Двух наганов, пары обрезов и сабли не хватит, чтобы отбить серьезную атаку. Ну и, наконец, нам нужны точные адреса — где обитает наш друг Горелов и его товарищи.

— Все понял, Павел Саныч. Сделаем, — кивнул вахмистр, — К Соломону, значит к Соломону.

Мы двинулись вперед, вышли из тупика на улицы Харбина.

Знатная публика еще спала, а вот простой рабочий люд уже вовсю сновал по делам. Открывались холодные лавки, скрипели вывески мастерских. За стеклом кафетерия китаец в белоснежном переднике усердно натирал столики.

Нужная дорога была нам уже известна. Мы достаточно быстро оказались на Китайской улице, затем свернули на Артиллерийскую.

Мимо промчалась тощая облезлая псина с куском мерзлой требухи в зубах. Следом за ней — такой же тощий, оборванный пацан с тяжелой палкой. То ли собака у него спёрла требуху, то ли он планировал отобрать потенциальную еду у собаки.

Завидев ссудную лавку Соломона, я прямой наводкой направился к двери. Колокольчик деликатно звякнул, стоило переступить порог.

— Соломон Маркович, уважаемый, доброе утро! — с порога начал я, обвивая снег с сапог, — Надеюсь, не оторвали вас от утреннего кофе с форшмаком? Дело срочное…

Поднял взгляд и замер, не договорив.

За мощной стальной решеткой конторки сидела девушка. На вид — лет двадцати двух.

Незнакомка обладала той редкой, ошеломляющей красотой, которая приковывает взгляд намертво.

Иссиня-черные, тяжелые волосы, уложенные в строгую, но изящную прическу. Кожа цвета слоновой кости, высокие скулы патрицианки и глаза… Огромные, темные, точно омуты. Там, на самой их глубине, искрился с трудом сдерживаемый смех.

То есть она не только красива, но еще и умна. Видит мое обалдевшее лицо, но очень старается не расхохотаться в голос.

Девушка была одета в строгое темно-синее платье с белым кружевным воротничком под самое горло. В тонких пальцах — перьевая ручка, на столе — раскрытая книга учёта.

Внезапно за моей спиной раздался странный звук. Будто из воздушного шарика резко выпустили воздух.

Я обернулся. Тимофей замер, как вкопанный. Его, обычно суровое и хмурое лицо вытянулось, челюсть слегка отвисла. Глаза закоренелого вояки, смотрели на девушку с таким щенячьим, ошеломлённым восторгом, что мне даже стало слегка неудобно.

Грозный пластун превратился в соляной столб. Он даже забыл снять головной убор. Просто стоял и пялился на незнакомку.

Похоже, мой начальник службы безопасности словил стрелу амура прямо в суровое казачье сердце.

Мило. Но сейчас совершенно неуместно. Будет мешать делу.

Я незаметно, но весьма ощутимо, ткнул Тмоху в бок.

Он вздрогнул, густо покраснел. Судорожно сдернул папаху, сминая её в огромных кулаках.

— Доброе утро, господа…

Голос у девушки оказался под стать внешности. Глубокий, бархатный, с едва уловимым, очаровательным грассированием. Она улыбнулась, и на щеках появились милые ямочки.

— Вы, должно быть, князь Арсеньев? Папенька рассказывал вчера за ужином о случившемся между вами знакомстве. Назвал вас волком в овечьей шкуре. Сказал — прелюбопытный молодой человек, который всем нам принесет или денег, или проблем.

— Соломон Маркович мне безбожно льстит, — я учтиво поклонился. — А вы, полагаю, дочь этого финансового воротилы?

— Рахиль, — девушка изящно кивнула. — Рахиль Соломоновна. Иногда я подменяю отца за конторкой, когда его вызывают по важным, не терпящим отлагательств делам. Чем могу служить, князь?

Тимофей снова издал нечленораздельный, булькающий хрип. Он упорно хотел что-то сказать, но влюблённые казаки — они слегка теряют базовые навыки тела. Например, перестают адекватно связывать звуки в слова, а слова в предложения.

Рахиль перевела смеющийся взгляд на вахмистра. Лучше бы она этого не делала. Вахмистр окончательно стушевался, покраснел и уставился в пол.

— Рахиль Соломоновна, вы очень милая особа, — Я постарался переключить внимание девушки на себя. Пока она мне окончателен не превратила адекватного человека в пускающего слюни идиота, — Но сегодня нужен именно ваш отец. Чем быстрее, тем лучше. У меня важное дело, которое не терпит отлагательств.

Улыбка мгновенно исчезла с лица девушки. Ямочки пропали. Взгляд стал холодным, цепким, отцовским.

Рахиль отложила перо, аккуратно промокнула чернила пресс-папье.

— Папеньки нет. И когда появиться, не знаю. У него сложная беседа с одним очень несчастным человеком. Думаю, это на долго.

Любопытно. Просто так этот старый лис не станет ни с кем проводить долгие беседы. Не похож он на человека страдающего тягой к благотворительности или к практике личного психолога. А значит у него наметилось очень выгодное дельце и я дождусь его очень нескоро.

Черт… Надо раскрутить девицу на откровенность. Выяснить, где сейчас находится ее отец.

— Рахиль Соломоновна… — подошёл к конторке, оперся о нее руками, — Не хотел тревожить вашу девичью душу подобными рассказами, но… Так вышло, что у моих людей произошла настоящая беда. Украли детей. Вы девушка умная, я смотрю. Поэтому прекрасно поймете, от скорости наших действий сейчас зависит слишком многое.

— «Модерн», — тут же ответила Рахиль, — Отец встречается, там с купцом Хлыновым. Раньше Хлынов был королем лесной концессии. Огромные подряды на поставку шпал для КВЖД, своя большая лесопилка, добротная мукомольня на самой окраине Пристани… Но империя рухнула, подрядов нет, а господин Хлынов имел глупость взять крупную ссуду в «Иокогама Спеши Банк». У японцев. Под залог всей своей базы. Так что, встреча у папеньки затянется. Если поторопитесь, успеете в самый разгар. Есть у меня подозрение, господин Хлынов будет вам полезен.

— В неоплатном долгу перед вами, Рахиль, — я обозначил лёгкий поклон. — До скорой, надеюсь, встречи.

Развернулся и направился к выходу. Через пару шагов понял, что иду один. Посмотрел назад.

Тимофей продолжал стоять истуканом, таращась на дочь Соломона совершенно бессмысленным, но до одури счастливым взглядом.

— Вахмистр! — окликнул я Тимоху.

— Д-до свиданья, барышня… — выдавил он сиплым басом и попятился назад. Двигался спиной к двери, мелко перебирая ногами.

Способ, которым Тимофей решил покинуть лавку, вызвал удивление у нас обоих — и у меня, и у Рахиль. Она насмешливо подняла одну бровь, но от комментариев удержалась.

А вот я для себя решил — выйдем на улицу, сразу поясню Тимохе, в чем он не прав. Если мой пластун от любви настолько глупеет, надо ему назначить аскезу на женский пол.

В итоге, замучившись ждать, пока Тимофей доберется до выхода, я ухватил его за рукав шинели и буквально выволок на улицу.

— Рот закрой, Тимоха, голову застудишь, — жестко одернул я вахмистра, как только мы отошли от крыльца, — Ты чего как гимназист на первом балу растерялся? Слюни подбери.

— Да я… да она… Павел Саныч! — Тимофей тяжело, шумно задышал, краснея еще гуще. — Видали, какие глаза? Чисто агаты драгоценные! А голос… Как ручеек по камешкам журчит. И стать королевская! Да я таких сроду не видывал…

Я посмотрел на казака. Хотел озвучить ему пару ласковых, но… Не стал. В конце концов, если бы не он, мне было бы в разы тяжелее. Поговорю, когда вернёмся в эшелон. Тихо, спокойно, без нервов.

Хотя кое-что все же сказал.

— Ты давай-ка сейчас дурь эту в сторону отодвинь. У нас на кону жизни пацанов и возможная недвижимость.

— Какая недвижимость? — Тимофей несколько раз моргнул. Он начал «перегружаться». Снова входил в рабочее состояние.

— Если я всё правильно понял, мы имеем уникальный шанс приобрести себе отличное место для постоянного проживания. Так что, Тимофей, давай-ка поторопимся в «Модерн». Пока Соломон Маркович и купец Хлынов ничего без нас не решили.