Маньчжурский гамбит

Глава 7

— Давай, Тимоха, потроши закрома, — велел я вахмистру.

Только после его слов понял, что с голодухи немного кружится голова. Просто на фоне слабости, которая меня периодически накрывала из-за перенесенного тифа, не обращал на это внимания.

— Посмотрим, чем нас китайская сторона субсидировала. Пока стоим, самое время ревизию провести.

Тимофей с энтузиазмом принялся ковыряться в корзинах. Эти корзины были обвязаны мешками.

Запахло чем-то пряным, соевым и непривычно резким. Похоже, в провиант китайцы напихали что-то из своих национальных «лакомств». Возможно, какие-то копченности. Но это все ерунда. Главное, что сквозь неприятный для моего обоняния аромат, отчетливо пробивался дух печеного теста.

Хлеб. Свежий. Вкусный. Аж слюнки побежали.

Весь вагон замер, жадно втягивая ноздрями воздух. Отовсюду на нас с Тимохой смотрели бледные лица с голодными глазами. И тишина…

Я заглянул вахмистру через плечо, посмотрел на провиант. Неожиданно понял, что мешки с корзинами не тронуты. Вообще. Неужели все ждали моего дозволения?

Не выдержал, тихо задал этот вопрос Тимофею, пока он развязывал тугие узлы на обернутых мешковиной корзинах.

Как выяснилось из короткого доклада казака, пока я пребывал в состоянии тяжелого, мертвецкого сна после наших приключений на станции Маньчжурия, в вагоне разыгралась маленькая психологическая драма.

Пассажиры разделились на два лагеря. Одни пытались самовольно раздербанить провиант, резонно полагая, раз еда здесь — надо брать. Вторые были категорично настроены против самоуправства и настаивали — мол, решать, кому что положено, должен исключительно князь.

Некоторые личности всё же попытались внаглую подступиться к провианту и взять «своё». Но их быстро, а главное — жестко, осадили.

— Селиванов Петр Иваныч особо подмогнул, — шептал вахмистр, споро высвобождая корзины. — Он же приказчик, ваше сиятельство. При купце Мытном служил. Ага. Годков десять. А у того лавки солидные имелись. Основательные. Торговля шла — позавидуешь. Вы не смотрите, что у Петра вид такой, простоватый, — Тимоха кивнул в сторону перебинтованного. — На самом деле, башковитый мужик.

Я посмотрел на Селиванова. Так вот он кто, оказывается. Ну что ж. Люди с подобными профессиями мне пригодятся. Да и сам этот тип вызывает симпатию, чего уж скрывать. Чёткий, конкретный, без двойного дна.

Даже странно, что приказчик. Те, по идее, всегда отличались склонностью к воровству. А перебинтованный кажется вполне порядочным. Хотя… Может потому и служил у купца долго, что работал на совесть.

— Так вот… — продолжал казак, — Петр Иваныч особо ретивых быстро осадил. Мне даже вмешиваться не пришлось. А самых рьяных…– Тимоха многозначительно указал взглядом на очкарика, — Самых рьяных даже помял немного. Для большего понимания ситуации. После этого к еде без вашего прямого разрешения никто прикоснуться не осмелился.

Я усмехнулся. Покачал головой. Жаль, что всё это представление проспал. Крайне интересно было бы понаблюдать, кто первый начал делёжку, а кто промолчал.

— Смутьяны окаянные, — буркнул Тимофей, вытягивая из корзины тяжелый, серый круг казенного хлеба. — Лезли, покуда вы почивали… Пальцы едва не пооткусывали друг дружке. Но порядок, Павел Саныч, соблюден. Ждали вашего слова.

Приятно, черт возьми. Даже в состоянии глубокого офлайна моя тень продолжает дисциплинировать наш разношерстный коллектив. Это хорошо. Это правильно.

Я развернулся к спутникам. Окинул взглядом всех, кто находится рядом. Пассажиры смотрели на меня такими голодными глазами, что стало понятно — пока их не накормлю, самому поесть не получится.

Но тут в голове щелкнуло. У нас ведь не один вагон. Я вписался за целый эшелон. Десять теплушек с людьми, которые доверили мне свои жизни.

Провиант китайцы выдали на весь «спецгруз», сложили его в мой вагон. Если сейчас накормлю только своих соседей, а остальные будут голодать — это первый шаг к бунту. В бизнесе так не делают. Корпорация должна функционировать целиком, а не отдельными цехами.

— Тимофей, погоди, — остановил я вахмистра. — Петр Иванович! Подойди-ка сюда.

Селиванов поднялся со своего места и, слегка прихрамывая, приблизился к нам с вахмистром.

— Слушаю, ваше сиятельство.

— Тимофей говорит, ты приказчиком был. С цифрами и учетом, значит, знаком?

— Обижаете, Павел Саныч. Всю жизнь при товаре да при счетах. Баланс свести — милое дело.

— Отлично. Поздравляю с повышением. С этой минуты ты — управляющий хозяйством нашего поезда, — я говорил громко, чтобы слышал весь вагон. — Бери своих сыновей. Тимофей пойдет с вами для силового прикрытия. Поезд будет стоять еще некоторое время. Ваша задача — пробежать все десять пассажирских вагонов. В каждом требуете старшего и считаете людей по головам. Точно. Взрослых, детей, больных. Как закончите — пулей обратно ко мне с цифрами. Будем формировать фонды потребления.

Селиванов моментально подобрался. В его глазах мелькнула профессиональная хватка. Человек получил понятную работу.

— Сделаем в лучшем виде, Павел Саныч. Мигом обернемся.

Они ушли. Ожидание растянулось почти на час. Народ в нашем вагоне глотал слюни, глядя на корзины, но молчал. Мой авторитет после разборок на станции работал безотказно.

Наконец, дверь лязгнула, впустив клуб морозного пара. Ввалился Тимофей, а за ним — раскрасневшийся Петр с сыновьями.

— Ну что? — спросил я.

— Сделано, ваше сиятельство, — Селиванов вытащил из кармана огрызок карандаша и какой-то клочок бумаги. — Триста четырнадцать душ на весь эшелон. Из них тридцать восемь — малые дети. Хворых, кто уже не встает — больше полсотни. Голод там лютый, Павел Саныч. Люди кору с поленьев грызть готовы.

— Принято. Теперь вскрываем весь актив, — я кивнул на корзины.

Мы вывалили содержимое на расстеленную дерюгу. Китайские казенные хлеба, похожие на серые тяжелые камни, куски сушеного, нашпигованного чесноком мяса, два мешочка с чумизой и прессованный чай. Не густо на три сотни ртов, но с голоду не помрем.

— Считай, Петр. И дели, — приказал я. — Жесткая суточная норма на человека. Никаких излишков. Детям хлеба чуть больше. Мясо порубить так, чтоб в каждый вагон ушло поровну.

Следующие полчаса превратились в настоящую бухгалтерию на выживание. Селиванов орудовал ножом как ювелир. Он быстро высчитал пайку, разделил общую массу на десять куч — по числу вагонов. Каждую кучу сложили в пустые мешки.

— Готово, Павел Саныч. До грамма свел, — утирая пот со лба, доложил приказчик.

— Отлично. Берите мешки и несите по вагонам. Сдавать лично в руки старшим, под роспись… ну, то есть под честное слово. Передай им, кто у своих пайку украдет — лично выкину из поезда.

Процесс доставки еды занял еще время. Паровоз уже подал предупредительный гудок, когда экспедиция Селиванова окончательно вернулась, раздав провиант всему эшелону. Напряжение спало. Поезд ожил, задымил буржуйками сильнее.

Только после того, как последняя корка была учтена и роздана, мы с Тимохой и Селивановым наконец уселись есть свою долю в нашем вагоне.

Естественно, я велел раздать не всё — неприкосновенный запас остался лежать за моей спиной. Провиант — это ресурс, а ресурсом нужно управлять.

Ну и конечно, тут же полезли «гнойники». Нашлись недовольные, возмущённые господа и… да, куда же без них…благородные дамы. Тоже недовольные.

Оказывается, по мнению «цвета нации», делить нужно было не по головам, а по сословиям и «инвестиционному вкладу». Особые претензии высказывались в сторону тех пассажиров, которые попроще.

Мол, что эти голодранцы могли положить в папаху, когда собирали золото на проезд? Естественно — ничего! Ну, или пару медных грошей, от которых только звон лишний. А теперь им полагается столько же, сколько и тем, кто отплатился фамильными перстнями?

— Позвольте! Это вопиющая несправедливость! Форменный грабеж! — зашелся в истерике очкастый.— Я пожертвовал золотой империал! — орал он, срываясь на фальцет. — Целый империал, прошу заметить!

Очкарик подскочил ко мне и принялся яростно размахивать руками. Тыкал указательным пальцем, едва не в лицо.

— А вот эта… — он гневно сверкнул глазами, затем широким жестом указал на мадам Туманову, которая всё так же баюкала свои пустые тряпки. — Ни единой копейки не внесла! Почему она должна объедать меня⁈

— Совершенно с вами согласна! — подала голос генеральша Корф, кутаясь в остатки своей роскоши. — Павел Александрович, вы же дворянин! Вы должны понимать… Кормить этих… — она высокомерно кивнула в сторону Селиванова и его сыновей, — В ущерб благородным людям — это просто варварство. Моему мужу, боевому генералу, нужны силы, а не эта ужасная уравниловка!

— Машенька, полно тебе. Успокойся, душа моя. — Подал голос барон Корф, мягко пытаясь успокоить разбушевавшуюся супругу. Но выходило это у него — никак.

— Послушайте, барыня, — глухо, но веско отозвался Петр Селиванов. Попутно он делил хлеб между сыновьями. — Каша нынче у всех одна. А коли не по нраву вам наш мужицкий дух — скатертью дорога. В лесу волки вам живо сервировку обеспечат.

— Как вы смеете мне хамить⁈ — взвизгнула генеральша. — Володя, скажи ему! Это что такое⁈ Прикажи ему замолчать!

Генерал Корф только тяжело вздохнул. Он, в отличие от жены, прекрасно понимал — старый мир сгорел дотла, а в новом у него из активов остались только разбитая морда и мое покровительство.

— А эти вот⁈ — снова влез очкастый, ткнув пальцем в сторону самой темной части вагона. — За них кто плату вносил⁈ Они вообще, по-моему, ни копейки не вложили.

Я развернулся, проследил за направлением, куда указывал палец очкарика.

Там, у холодной стены, забившись в самый угол, сидела старуха с пацаном лет восьми.

На первый взгляд — типичная деревенская бабка, каких сотни на полустанках. Но малец…

Мальчишка не очень-то походил на её внука. Он замер, вцепившись тонкими пальцами в юбку бабули. Смотрел на меня круглыми, испуганными глазами. Казалось бы, ничего обычного. Просто перешароханый руганью ребенок. Но… Что-то в пацане меня изрядно смущало.

Я прищурился. Попытался разглядеть эту парочку повнимательнее. Особенно мальчишку.

Бабка старательно кутала его в какое-то грязное тряпьё. Маскировала под бедного крестьянского внучка. Но вот сапожки и штанишки, на мгновение выглянувшие из-под рванины, явно этой картинке не соответствовали.

Добротное сукно, идеальный крой. Обувь — из качественно выделанной кожи. Думаю, такое не в каждой лавке Петрограда купишь.

— Ну-ка, тихо! — рявкнул я так, что очкастый подавился собственным визгом. — Успокоились! Все. Кто и сколько внес — это мое дело. Еще один звук про «справедливость», и пайка недовольных сократится вдвое. Что ж вы… — Окинул своих спутников презрительным взглядом, — Как звери, ей-богу.

В вагоне воцарилась злая тишина. Я чувствовал на себе десятки взглядов — ненавидящие, заискивающие, жадные. Прекрасно. Значит, боятся.

Но были и одобрительные. Поддерживающие. Например, княгиня Шаховская. Мне однозначно нравится эта дамочка. Думаю, в Харбине, если она останется рядом со мной, назначу ее старшей по женской части нашего коллектива.

— Эй, почтенная, — поманил я бабулю пальцем. — А ну-ка, подойдите ближе. С мальчишкой вместе. Сюда, к теплу. Разговор есть.

Бабка вздрогнула, еще сильнее прижала к себе ребенка и затравленно огляделась, словно прикидывала, нельзя ли выпрыгнуть из вагона. Двигаться ко мне она не торопилась.

Я тяжело вздохнул. Покачал головой. Ок. Люди мы не гордые. Сами подойдём.

В два шага оказался рядом со старухой. Замер рядом, глядя на нее сверху вниз.

— Кто такие? — спросил, не повышая голоса.

— Не гоните, ваша светлость! — заголосила вдруг бабка. При этом она как-то ненавязчиво задвинула пацана себе за спину. Загородила от моего взгляда. — Отработаю! Всё сделаю! Стирать буду, убирать, за больными ходить… Только не гоните на мороз, Христа ради! Лишнего куска не попросим!

Она частила словами, перемешивая их с всхлипами. В этом её «ваша светлость» было столько застарелого, вбитого в генетический код рабства, что меня передернуло. Нет, бабка точно из крестьян. Или из слуг. Она спину гнет и голову клонит всю жизнь. Очень чувствуется по ее поведению.

Я сделал еще один шаг к старухе.

— Мальчика покажи, — приказал коротко.

— Помилуйте, батюшка-князь! Застудился он, хворает…

Бабуля пошла на новый виток причитаний. Но не сдвинулась ни на миллиметр. Все так же продолжала прикрывать мальчишку.

— Тимофей…

Стоило мне позвать казака, он в одно мгновение оказался рядом с бабкой. Мягко отодвинул ее в сторону.

Мальчишка остался один. Замер, пялясь испуганными глазищами.

Я наклонился, взял пацана за подбородок, заставил поднять голову. Хотел получше рассмотреть его физиономию.

Любопытно. Боится до одури. Но при этом — ни слез, ни истерики. Только застывший, ледяной ужас и… гордость. Такая породистая, сухая гордость, которую не спрячешь под обносками. Личико бледное, черты тонкие. Настоящий фарфор из старых запасов.

— Как звать? — спросил я.

Мальчик молчал, плотно сжав губы.

— Никитушка он, — влезла бабка.

Она снова метнулась к мальчишке, поспешно натянула ему на лоб дырявый картуз. Причём старуху даже не пугал Тимоха, так она рвалась спрятать парнишку от любопытных глаз. Хотя вахмистр — колоритный товарищ. Его грех не испугаться.

— Внучок мой, сирота горемычный…– бубнила бабуля без перерыва.

— Послушай, добрая женщина, — я усмехнулся, глядя ей прямо в глаза. — У твоего Никитушки кожа белее, чем у княгини Шаховской в лучшие годы. И руки… — взял мальчишку за запястье, повернул ладонь вверх. Мягкие, чистые, ни одной мозоли. — Такими руками только на фортепиано играть, а не картошку в деревне копать.

Пассажиры за моей спиной напряглись. Очкастый вытянул шею, стараясь рассмотреть получше, что происходит. Генеральша Корф замерла с открытым ртом.

— Чей мальчик? — мой голос стал холодным. — Говори правду. Если сейчас решу, что ты его выкрала — вылетишь из вагона на мороз. Если пойму, что лжешь — результат тот же. Считаю до трех. Раз…

— Барчук это! — выдохнула старуха. По щекам ее покатились слезы. — Щербатов он… Внучатый племянник Сергея Александровича Строганова. Никитушкиного отца граф наследником назначил. Но…сгинули они, Щербатовы. Сожрала их ента революция. А меня матушка Никиты, покойница, заклинала: «Сбереги, Арина, кровиночку, вывези в Харбин, а оттуда в Париж, к графу Строганову». Я при матушке его няней была почитай с рождения, а теперь к Никитушке приставлена. По деревням добрались в Читу. Тяжко было — сама недоедала, но детёнок кормлен был исправно и одет добротно. Как в городе оказались, родня приняла, обогрела, накормила. Два года жили там у дальней родственницы его семьи. Потом на поезд ентот попали чудом Господним. Пожалейте, ваша светлость, сиротинушку! Не гоните на мороз!

По вагону пронесся коллективный вздох. История впечатлила всех без исключения.

Я задумчиво потер небритый подбородок. Строгановы… Это вам не просто «голубая кровь» и выродившиеся салонные аристократы. Это — первые русские олигархи. Владельцы колоссальных состояний, горнозаводские короли Урала и Сибири, чью гигантскую промышленную империю красные экспроприировали подчистую. Коллеги по цеху, можно сказать.

Даже если старуха врала про конкретную ветвь, суть была ясна — мальчишка стоит дорого. Очень дорого. Это не просто ребенок, а живой «контрольный пакет» акций, за который в Европе у графа можно выторговать себе весьма солидный капитал. Если пацан попадёт к «плохим» людям… Варианты могут быть разные. И не все благополучные для парня.

— Строганов, значит… — протянул я. — Интересно

— Павел Александрович! — вдруг подал голос очкастый, в его глазах вспыхнул подозрительно алчный огонек. — Это же… Если мальчишку доставить в Париж к графу Строганову… Он отблагодарит. Сами понимаете. Последний представитель рода. Даром что мальчишке… лет восемь? Девять?

Я развернулся к умнику, обжег его взглядом. Погляди-ка. Уже началось. Очкастый строит коммерчески выгодные планы и не стесняется их озвучивать.

— Эм… — Поняв мой настрой, бесячья гнида моментально сдулся, сменил риторику, — Просто… это же наш святой долг! Мы обязаны помочь отпрыску столь славной фамилии! Великие промышленники, меценаты…

— Оставьте ваши порывы, милостивый государь, — оборвал я его. — Долг у нас один — доехать живыми. А с мальчишкой уж как-нибудь разберемся.

Снова посмотрел на пацана. Он тоже поглядывал в мою сторону. С вызовом и затаенной, жесткой искрой. Страх потихоньку уходил.

Да уж… Порода чувствуется. Не паркетная, а та самая, железобетонная, на которой его предки когда-то строили свою финансовую империю.

В общем-то, решение я принял почти сразу. Помогу пацану. Чего уж там. Заодно и карму подправлю.

— Тимофей, выдай бабуле и мальчишке порцию хлеба. Найди им место поближе к Селиванову. Петр, — я посмотрел на перебинтованного, — Головой за них отвечаешь.

— Сделаем в лучшем виде, ваше сиятельство, — коротко ответил Селиванов.

Подошел к мальчишке, положил тяжелую руку ему на плечо. Тот вздрогнул, но не отстранился.

Я вернулся к своим нарам, улегся на доски. Тепло от печки и еда окончательно разморили тело.

— Ну что, господа акционеры, — прошептал сам себе, закрывая глаза. — Похоже, наш венчурный фонд пополнился очень специфическим вкладом. Главное теперь — довезти этот вклад до биржи.

Мы ехали еще несколько часов. Я снова задремал.

Разбудил меня резкий скрип тормозных колодок. Состав остановился с сильным рывком, лязгнув буферами.

— Хайлар, — констатировал барон Корф. — Крупная станция. Столица Барги. Здесь всегда жесткий досмотр, господа.

Снаружи раздались резкие удары прикладами в нашу дверь.

— Кай мэнь! Открывай! — гортанный китайский крик.

Тимофей вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул. Вахмистр с натугой откатил дверь.

На перроне стоял китайский патруль. Офицер в добротной меховой шапке, с ним пятеро солдат. Выглядели они куда серьезнее, чем те оборванцы в Маньчжурии. Регулярная армия, похоже.

— Документы! Всем выходить на проверка! — громко приказал офицер. Его русский был в разы лучше, чем у того китайца, с кем пришлось иметь дело в Манчжурии.

Я не стал подниматься с нар. Лежал, укрывшись бобровой шубой, как римский патриций.

— Тимофей. Дай ему бумагу. Сюда никого не пускать.

Вахмистр взял из моих рук сложенные вдвое документы, которые мы получили от полковника Ли. Спрыгнул на перрон, преграждая путь китайцам, и молча, с мрачным достоинством сунул бумаги прямо в лицо офицеру.

Китаец недовольно выхватил листы, развернул.

Я наблюдал за ним из полумрака вагона. Как только его взгляд упал на огромные красные квадратные печати «Гуань-инь», вся спесь мгновенно испарилась. Он внимательно прочел иероглифы. Тут же вытянулся. Аккуратно, двумя руками, с почтительным поклоном вернул бумаги Тимофею.

— Прошу прощения, — козырнул в темноту вагона. — Литерная поезд. Осмотр нет. Счастливого пути.

Он развернулся и начал пинками отгонять своих солдат от нашего эшелона, гортанно выкрикивая ругательства по-китайски.

Тимофей залез обратно в вагон, но дверь закрывать не стал. Мы еще не все дела здесь выполнили.

— Сработало, ваше сиятельство! — вахмистр выглядел довольным, — Прямо как волшебная грамота! Даже не пискнули!

— Это было ожидаемо, Тимоха, — я усмехнулся. — Бюрократия и коррупция всегда были главным международным языком. А теперь надо поручика вынести.

В вагоне повисла тишина. Очкастый удивленно поправил пенсне. Видимо, не ожидал, что сдержу слово.

— Петр, подсоби вахмистру, — скомандовал я.

Селиванов молча кивнул. Они с Тимофеем вышли сначала на улицу, потом забрались на тормозную площадку соседнего вагона. Через пару минут вынесли тяжелый, промерзший насквозь куль.

Я встал с лежанки, накинул шубу, двинулся к выходу. Спрыгнул на снег. Дальнейшие действия требовали моего участия.

— Ищем местного батюшку или хотя бы смотрителя погоста, — бросил я Тимофею. — Станция большая, русские тут есть.

Долго искать не пришлось. Возле водокачки, где заправляли паровозы, крутился пожилой мужик в тулупе — из бывших путейцев.

Пришлось пожертвовать серебряной монетой из бандитских запасов, чтоб получить от него информацию.

Завидев серебро в руке Тимофея, мужик быстро привел местного священника. Батюшка оказался старенький, с всклокоченной седой бородой, в которой застыли льдинки от дыхания. Поверх рясы на нем был накинут старый тулуп.

— Вот, отче, — Тимофей стянул папаху. — Офицер наш, поручик Неверов. От ран преставился. Земле предать надобно.

Священник перекрестился, глядя на замерзший куль.

— Господи, упокой душу раба твоего… — пробормотал он дрожащими губами. — Земля-то нынче как камень, сынки. Не удолбить.

— Мы понимаем, батюшка, — я подошел ближе. — Положите его в ледник при церкви. А как потеплеет — отпойте по чину и схороните по-христиански. С крестом.

Кивнул Тимохе. Тот потянул священнику очередную цацку из наших запасов, которые сокращались с неумолимой скоростью.

Батюшка посмотрел на Тимофея с таким выражением лица, будто казак ему предлагает принять другую веру.

— Не надо. — Категорично ответил он, — Всё по чину сделаем.

Тимофей и Селиванов перенесли тело на тележку, что подкатил путеец. Я смотрел, как они увозят Неверова в темноту станционных построек. Долг отдан. Баланс сведен. В этом жестоком времени нужно оставаться человеком.

Выполнив дело, мы вернулись в вагон. Тимофей задвинул тяжелую дверь.

Очкастый посмотрел на меня с каким-то новым, странным выражением, но промолчал.

Поезд дал протяжный гудок. Локомотив лязгнул железом, и состав медленно начал набирать ход. Колеса снова застучали свой ритмичный бит.

Мы прорвались, миновали Хайлар. Осталось немного проехать через заснеженные сопки и равнины. А там уже — Харбин.

Я лег на свое место, закрыл глаза. В голове выстраивался план.

Десять вагонов. Триста четырнадцать человек. Это мой капитал. Моя армия. Моя первая корпорация в новой жизни.

Очень скоро мы окажемся в месте, где делаются огромные состояния. Где пересекаются интересы Японии, Китая и осколков России.

Держись, Харбин. Серега едет.