Книжные черви. Том 2

Глава 26

Чёрный Человек прогуливался по коридорам одного из самых известных заброшенных долгостроев Москвы – бизнес-центра «Зенит». Он спокойно шумел, бил стёкла, совершенно не страшась никакой охраны. Напротив, сейчас ему не помешал бы гость.

На шум вскоре примчался охранник – крупный мужчина лет сорока. Он обыскал помещение, откуда доносился шум, но никого так и не увидел.

Чёрный Человек поднял с пола кусок арматуры и несколько раз ударил ей о стену возле шахты лифта. Охранник подошёл проверить, и в этот самый момент Чёрный Человек без особых церемоний материализовался позади мужчины и ударил того арматурой по спине. Мужчина не удержался на ногах и с криком рухнул в шахту лифта.

– Несчастный случай, – резюмировал Чёрный Человек. И сиганул следом.

В подвале стояла абсолютная темнота. И вонь, от которой у любого живого существа заслезились бы глаза. Но у Чёрного Человека не было ни обоняния, ни глаз. Он достал из кармана небольшую веточку и воткнул её в мёртвое тело. Веточка пустила десяток крошечных корешков, они стали обвивать останки и постепенно всасывать в себя плоть и кровь несчастного.

– Кушай-кушай, – улыбнулся Чёрный Человек. – Я понимаю, что другим твоим частям досталась куда более питательная еда, но как только ты хорошенько отъешься, обещаю, вы все пойдёте и как следует повеселитесь.

С этими словами Чёрный Человек раздавил остатки головы охранника и исчез.

Два дня Онегин не выходил на связь. Он сидел дома у Ивана и читал в интернете форумы, где мужики спорили о том, как лучше расстаться с девушкой. Но ни один из советов Онегину не нравился. Однако для себя он понял, что, в любом случае, раз он мужчина – он прав. И женщина не должна это оспаривать.

Собравшись с силами, Онегин купил букет цветов, заказал ужин и вновь позвал Виолетту в гости.

Буквально с порога девушка набросилась на своего возлюбленного, не желая ничего слушать, а желая познавать все прелести взрослой запретной жизни. Евгений не отказал. Он где-то читал про прощальный секс, который может сгладить расставание, поэтому решил отложить неприятный разговор.

…Виолетта в этой квартире уже чувствовала себя как дома. Она вышла из ванной в рубашке Онегина на голое тело, размышляя, чего хочет больше: пойти на второй заход или наконец-то поужинать. В результате всё же склонилась ко второму варианту.

– Женя, надо набрать калории. А то мы все потеряли, – хихикнула девушка.

Онегин сел за стол. Долгое время он не мог справится с салатом, пытаясь подобрать слова, над которыми размышлял уже два дня, и наконец без предупреждения выпалил:

– Мы расстаёмся.

Виолетта посмотрела на Евгения как на идиота.

– Ага, смешная шутка. Ты ешь давай, – не придав особого значения его реплике, сказала девушка, придвигая к себе коробку с роллами и свой смартфон: как и подавляющее большинство представителей своего поколения, она считала приём пищи без просмотра смешных видео бессмысленной тратой времени.

– Я серьёзно. Я поступаю неправильно, и так будет лучше для тебя, – отчеканил Онегин.

– А можно узнать причину? – уже напрягаясь, спросила Ви. Она отложила телефон и смотрела теперь на Стрелка в упор.

К этому вопросу Евгений был не готов. Ему очень хотелось сказать правду, но он одёргивал себя. И вместо правды произнёс:

– Мы плохо поступаем с Мэл. Я так больше не могу. Ей не нравится, что мы вместе. И я не хочу с ней ссориться.

Виолетта молниеносно вскочила из-за стола, специально сбрасывая на пол упаковки с едой.

– Мудак! – закричала девушка. – Вы это специально?! Вы оба это специально?!

Онегин молчал.

Виолетта металась по комнате, торопливо одеваясь, и крыла Онегина последними ругательствами. Его непробиваемое равнодушие бесило её.

– Ты поплатишься! Вы оба поплатитесь! – гневно кричала девушка: – Я тебя в ментовку сдам! За изнасилование! И её сдам! За сокрытие!

Девушка была в ярости. Она хотела ударить Евгения, но опасалась: а вдруг он ударит её в ответ? Но насолить парню здесь и сейчас ей очень хотелось. Онегин продолжал молчать и надеяться, что сейчас девушка побесится, выдохнет и он попробует донести до неё информацию ещё раз. Он скорее ожидал, что Виолетта будет плакать, как Татьяна, и он просто успокоит её, но такой реакции не ожидал. Не ожидал и того, что произошло следом. Виолетта схватила стоящую на тумбочке вазу и швырнула её об пол. Онегин вышел взять веник и совок, и это было ошибкой: Виолетта вошла во вкус. Она направилась было за Онегиным, но тут увидела за приоткрытой дверью соседней комнаты стеллажи с кучей барахла, ворвалась туда и стала сбрасывать всё с полок. Раздался звон бьющегося стекла, грохот и треск. Онегин вбежал в комнату, но было уже поздно: весь пол был усыпан осколками и обломками вещей, которые Карамазов столь тщательно собирал по всему миру в течение многих лет.

– Зачем ты это сделала? – тихо спросил Евгений.

– А мне плевать! Твоя квартира, разбирайся, мразь! – крикнула озверевшая девушка и выскочила в коридор. Она до последнего надеялась, что Женя побежит за ней, но Евгений молча взирал на масштаб разрушений в кабинете Ивана и пытался понять, как теперь быть.

– Чтоб ты сдох! И Мэл твоя! – крикнула Виолетта и выбежала, хлопнув дверью.

Родион проводил Чацкого и Муму на поезд в Москву и решил прогуляться от Московского вокзала до дома пешком. Спокойные прогулки стали для него большой редкостью, а свежий воздух был ему необходим. Он бродил по улицам города и представлял, как же здесь жила раньше Сонечка: какие маршруты для прогулок выбирала, в каких забегаловках останавливалась перекусить. Он очень скучал по девушке, но каждая найденная жемчужина приближала его к встрече с ней.

Вдруг Родион закашлялся. Боль сдавила грудь так сильно, что на глазах выступили слёзы. Его способности изнашивали его тело, и металлически-кровавый привкус во рту в очередной раз напомнил ему об этом. Раскольников провёл рукой по шее, на которой висело две вещи: ключ от чемодана с топором и нательный крест.

Крест напоминал Родиону об одной странной встрече, которая случилась с ним четыре года назад. Тогда, повинуясь какому-то неясному внутреннему порыву, Родион свернул во двор церкви Святого Михаила. На земле под деревом сидел молодой священник, а рядом с ним лежал небольшой туристический рюкзак. На вид пареньку было чуть за двадцать. Светлые короткие волосы, лёгкая небритость и удивительно добрый взгляд серо-голубых глаз. Казалось, он наслаждается каждым мгновением. Парень взглянул на Родиона.

– Ищете что-нибудь? – улыбнулся юноша.

Эта улыбка, полная внутренней теплоты и света, напомнила ему Сонечку.

– Всё никак не могу попасть в этот собор, – Родион оглядывался, всё ещё не понимая, что он здесь забыл.

– Да, он всё ещё на реконструкции. Надеюсь, когда я вернусь, его отреставрируют.

– А вы куда-то собираетесь? – с удивлением для самого себя спросил Родион.

– Да, – блондин вздохнул. – Есть важное дело. – А потом горько, но с той же грустной улыбкой добавил: – На моих руках кровь, и я не могу жить с этим грехом.

Сердце Родиона пропустило удар. Так легко говорить о чьей-то смерти? Или об убийстве? Незнакомому человеку… но, чем дольше Родион смотрел на священника, тем больше чувствовал в нём родственную душу.

– Я понимаю вас, отец…

– Алексей.

– А я Родион.

– Могу ли я попросить вас об одолжении, Родион?

Раскольников вопросительно посмотрел на священника.

– Посидите со мной на дорожку. Замените мне в этот час брата моего. Потому что мне очень-очень страшно.

Эта просьба настолько поразила Родиона, что он подошёл к дереву и сел рядом с юношей, не задавая лишних вопросов.

– Первый шаг делать всегда страшно, – кивнул Раскольников. – Но Бог посылает нам только те испытания, которые нам под силу.

– Мне казалось, я всегда понимал, чего Он хочет от меня, но теперь больше не понимаю. – Алексей печально улыбнулся. – Не думал, что придётся испытывать свою веру. А вы когда-нибудь испытывали свой дух?

– В этой жизни нет. Может быть, в другой. Но я раскаялся. Знаете, любовь… Только любовь помогает нам переродиться. Единственная сила, в которую я верю. Может быть, и вы обретёте её на пути и простите себя.

Алексей вздохнул.

– Нельзя служить людям и не любить их. В этом вы правы… Я люблю людей, люблю этот мир, люблю Бога, за то, что он всё это мне дал.

Родион вновь посмотрел на священника, и его сердце забилось быстрее. Эта манера говорить, этот ясный взгляд, какие-то черты точно напоминали покойную Мармеладову. Но как? Родион хотел спросить Алексея, но никак не мог найти нужных слов. Так они и сидели молча ещё какое-то время. А потом Алексей встал и накинул рюкзак. Родион поднялся следом.

– Что же, брат мой Родион, пора мне в путь. Смотрю я на тебя, и впрямь ты кажешься мне кем-то знакомым. А может, это просто солнце напекает голову мою…

– Ничего не бойся, Алексей, – проговорил Родион, понимая, что хотел сказать совсем не это. – И иди вперёд. Люби то, что будет окружать тебя, люби дорогу, и она тебя сбережёт.

– А вы, Родион, не спешите умирать. Живите, пожалуйста, живите изо всех сил. Чтобы не случилось!

Они крепко обнялись, а потом Алексей перекрестился перед воротами собора и вышел. Большая дорога начиналась с маленького шага. Когда Родион опомнился, он заметил на траве маленький крестик на порванной цепочке. Он схватил его, выбежал на улицу и помчался к метро, надеясь поспеть за Алексеем, но того нигде не было видно. Больше этого странного юношу Родион не видел. Его крестик он сохранил как напоминание о встрече.

Родион безумно хотел к Сонечке, но он знал, что должен прожить эту жизнь до конца и уйти в своё время. Во чтобы то ни стало.

Попытки петь на открытом воздухе без должной подготовки не прошли для Мэл даром: всю неделю девочка провалялась дома с ангиной. Она несколько раз писала Виолетте, но та отвечала сухо и односложно, что окончательно убедило Мэл в том, что Онегин не собирался расставаться с её подругой и времени на девочку у них обоих всё ещё не было.

Когда Мэл вернулась в школу, первым делом она попыталась узнать у Виолетты, с чем связаны игнор и обида, но девушка лишь отшутилась и предложила после уроков прогуляться.

После пятого урока Мэл и Виолетта вместе вышли из школы и направились во дворы. Каждый раз, когда Мэл проходила через двор, в котором она подралась с Ольгой и получила злополучную жемчужину, она горько улыбалась. Вот и сейчас Мэл задумалась о том, что, может быть, было бы лучше, если бы вся история выпала на долю Ольги, а не её, но из раздумий её в прямом и переносном смысле выдернули.

– Меньшикова, в сторону, – раздался знакомый голос.

Мэл обернулась. Главные школьные гопницы в количестве четырёх вышли из ближайшего подъезда. У Ольги в руках был белый пакет и телефон.

– Долго сидели в засаде? – с нервной усмешкой спросила Мэл.

– Полгода, – улыбнулась Ольга и указала пальцем на мочку уха, на которой красовался свежий шрам.

Мэл была удивлена, что Ольга решила отыграться столько времени спустя. Но сама Мэл в этот раз не собиралась участвовать в разборке: численное преимущество противниц было налицо, а дом близко. Но когда девочка собралась бежать, ей в волосы неожиданно вцепилась Виолетта. Мэл успела только выругаться удивлённо, потому что такого точно не ожидала.

Как только Виолетта схватила девушку за волосы, подоспела и остальная компания. Мэл повалили на асфальт. Девочка попыталась позвать на помощь, но когда её начали бить ногами, всё, что ей оставалось делать, – это закрыть лицо руками. Девицы пинали её по животу, старались как можно сильнее ударить по лицу. Одна из них распотрошила сумку Мэл. Ольга же всё это время снимала происходящее на телефон.

Виолетта просто стояла в стороне и молча наблюдала. Это были плоды её мести. Самой ей бы не хватило решимости подраться с Мэл, а вот заплатить тем, у кого давно был на девочку зуб, она могла. Но Виолетта даже не предполагала, чем обернётся эта затея.

Мэл не понимала, что происходит, но искренне хотела верить, что Виолетту запугали. Может, произошло что-то, из-за чего Виолетта не помогает ей, может быть, она выжидает лучшего момента для нападения на Ольгу.

Ольга тем временем, продолжая снимать происходящее на телефон, достала из пакета пластиковую бутылку с желтой жидкостью.

– А теперь у нас стрим, сучки. Сейчас вы пронаблюдаете, как певица Семёнова будет делать этим ртом ещё более смешные вещи. Бабы, держите эту шкуру! – она протянула телефон одной из своих подельниц.

– Вы чё, суки?! – крикнула Мэл и ещё раз получила по лицу ботинком.

Если Виолетта собиралась помогать Мэл, то сейчас было самое время.

Ольга тем временем опустилась перед Мэл на корточки и стала открывать бутылку.

– Эй, мы так не договаривались, – неуверенно начала Виолетта. Она сделала шаг к Ольге, но та не обратила на неё внимания.

Девицы оттянули голову Мэл за волосы. Она тщетно пыталась закрыть лицо руками.

– Ви! – сквозь слёзы взмолилась Мэл.

– Меньшикова, ещё шаг – и видео, где ты нам заказываешь свою подруженцию, тоже разлетится по всей школе, – предупредила Ковалевская.

Мир Мэл разбился в дребезги.

Виолетта даже не собиралась ей помогать. Хуже – была причиной происходящего. Думать о том, почему Ви так поступила, Мэл уже просто не могла.

Сейчас её никто не спасёт. Ни Виолетта. Ни Онегин…

Мэл не была нужна никому из них.

И она покорно опустила руки и перестала сопротивляться.

– Пей, сучка, пей мочу! – заржала во весь голос Ольга.

Не в силах смотреть на это, Виолетта бросилась прочь из двора. Девицы залились издевательским смехом.

Ольга поднесла бутылку к губам Мэл… и в этот самый момент над их головами раздался гневный мужской голос, показавшийся Маше знакомым:

– Вы что это тут делаете?!

Девицы разом отпустили Мэл и бросилась наутёк, но Ольга всё же успела вылить содержимое бутылки на лежащую на асфальте девочку.

К рыдающей Мэл подбежал какой-то мужчина. Ей было трудно его разглядеть сквозь пелену слёз, да и глаза уже начали заплывать от побоев.

– Тихо, тихо, Семёнова. Сейчас я полицию вызову. И скорую, – сказал Павел Петрович Кирсанов, который был искренне поражён подростковой жестокостью и не собирался просто так мириться со случившимся.

Кирсанов поднял Мэл на руки и отнёс на ближайшую скамейку. Усадив девочку, он протянул ей надушенный носовой платок и пачку влажных салфеток.

– Дай мне свой телефон, я позвоню твоим родителям, – распорядился Павел Петрович, когда Мэл вытерла лицо и руки и немного пришла в себя.

– Не надо маме!.. – зарыдала Мэл ещё громче прежнего. – Я… я… не… не… хочу, чтобы она меня видела в таком виде…

В этот момент к Мэл и Кирсанову подбежала ещё одна молодая учительница из их школы, которая тоже шла домой через эти дворы.

– О, господи! – воскликнула Лилия Николаевна. – Павел Петрович, что здесь произошло?

– А на что похоже? Как выражается нынешняя молодёжь: «произошёл буллинг». Детки решили выяснить отношения традиционным для себя способом… Нужно позвонить семье девочки, в полицию, в скорую. Если вы знаете телефон родителей Маши, позвоните.

В этот момент женщина увидела на асфальте телефон Мэл. Экран был разбит, но аппарат работал. Она быстро нашла в телефоне контакт «мама» и набрала.

У Мэл не было больше никаких сил возражать.

Онегину стало плохо в квартире Бендера, в которой он продолжал следить за подозрительным ростком, оставшимся от Вия. Возвращаться в квартиру Ивана он не хотел. Он понимал, что нужно там хотя бы прибраться, но, с другой стороны, Иван обещал вернуться только через две недели, и время ещё было. Он понял, что что-то произошло с Мэл, но дозвониться до неё так и не смог. Однако вскоре ему позвонили с неизвестного номера.

– Евгений, добрый день, – услышал Онегин тревожно знакомый голос.

– Добрый. Кто это? – опасливо отозвался Евгений.

– Это Павел Петрович Кирсанов. Я звоню по поводу вашей подруги Мэл.

– Что с ней?! – вскочил Онегин.

– Её избили школьницы. Переломов нет, но ей нанесли много травм и унижений, – спокойно сообщил Кирсанов. – Она сейчас в больнице номер 8. Приезжайте сюда. Ей как раз закончат снимать побои.

Евгений бросился вызывать такси, хотя и опасался, что это могла быть ловушка.

Примчался он быстро. В приёмном отделении действительно сидел Павел Петрович и разговаривал с какой-то молодой женщиной. Евгений хотел было налететь на Кирсанова, но его остановило скопление людей. Павел Петрович заметил новоприбывшего и пошёл к нему.

– Не здесь, – коротко и властно сказал он, и Онегин, к своему изумлению, беспрекословно подчинился.

Мужчины вышли во двор.

– Какого черта произошло?! – попытался напуститься на Кирсанова Онегин.

– Дети, – меланхолично пожал плечами Павел Петрович. – Уж не знаю, что там произошло, но твою призывательницу избили одноклассницы. И если бы только избили… Они, как я понял, издевались над ней, а потом облили уриной. Я оказался на месте слишком поздно. Но Мария напишет заявление на всех участниц, и я гарантирую, что все девушки будут исключены из школы.

– Я иду к Мэл! – воскликнул Онегин, но Кирсанов его удержал.

– Родители уже с девочкой, – пояснил он. – Да, мы с коллегой сразу им позвонили. Но, я думаю, чуть позже она будет рада тебе. Этому ребёнку нужна поддержка сейчас.

– Спасибо, – растерянно поблагодарил Онегин.

– Не стоит благодарности, – ответил Павел Петрович. – Я хоть и чудовище, но реальные люди в разы чудовищнее, чем выдуманные.

Онегин ждал в приёмном покое. Когда родители вывели Мэл из палаты, она сначала даже не обратила на Евгения внимания.

– Мэл! – окликнул её Онегин.

Услышав его голос, она завизжала:

– Почему она это сделала?! Почему? – Мэл вырвалась от родителей и бросилась на Евгения: – Я вас всех ненавижу! Ненавижу!

– Машенька, солнышко, пойдём домой, – чуть ли не плача, уговаривала её мама.

– Евгений, всё потом, – обнимая Мэл, сказал её отец. – Уходите, сейчас не до вас.

Колдовство Марго давно уже развеялось, и теперь родители Мэл воспринимали Онегина как её приятеля-студента.

– Пусти, пусти меня, пусти! – кричала Мэл, отбиваясь. Её наконец накрыло истерикой безысходности. Она пыталась ударить отца, мать, пыталась вырваться и избить Евгения. На шум прибежала охрана. Мэл слала матом и её. В итоге отец просто скрутил девушку и вынес из больницы.

Евгений вышел следом. Он был растерян. Неужели в этом замешана Виолетта? Он попытался дозвониться до неё, но телефон был выключен.

Евгений решил, что пойдёт пешком от больницы до дома Ивана. Ему нужно было обдумать происходящее, но не хватало информации. И тогда он ещё раз набрал неизвестный номер.

– Да, Женя, – отозвался Кирсанов.

– Павел, мне нужна информация. Кто это сделал с Мэл? – холодно спросил Евгений.

– Я сомневаюсь, что фамилии вам как-то помогут. К тому же, вы что, собираетесь застрелить школьниц? – иронично приподнял бровь Кирсанов.

– Нет, – вздохнул Евгений и задал вопрос, который крутился у него на языке: – Скажите, была ли среди нападавших на Мэл её подруга Виолетта Меньшикова?

– Как я понял из рассказа Марии, да, – ответил Кирсанов. – Но, когда я спугнул всю банду, я её не видел.

– Спасибо, – опустошенно сказал Онегин. И положил трубку.

Когда Евгений вошёл в квартиру Карамазова, в воздухе стояла настолько густая завеса сигаретного дыма, что можно было вешать топор. В кабинете Ивана горел тусклый свет.

«Как невовремя», – тоскливо подумал Евгений.

Он не успел прибрать квартиру после бесчинствований своей бывшей девушки, был подавлен всей ситуацией с Мэл, а теперь ему к тому же придётся как-то оправдываться перед внезапно вернувшимся Иваном.

Евгений зашёл в комнату. Ивана было трудно различить за сигаретным дымом. На столе, на полу, среди разломанных вещей, валялись бутылки из-под шампанского. Сам мужчина не то плакал, не то смеялся. При взгляде на него Евгению стало не по себе.

– Иван, я всё объясню! – быстро сказал Евгений.

Но Иван лишь рассмеялся. Потушил сигарету и ещё раз залпом допил содержимое очередной бутылки. Онегин никогда прежде не видел, чтобы Иван курил и тем более находился в таком состоянии.

– Подходи, подходи, не бойся, – продолжал смеяться Иван. Он протянул Евгению бутылку. – Выпьешь?

– Воздержусь, – отказался Евгений.

– Как хочешь, – пожал плечами сосед.

Евгений заметил, что на столе перед Иваном лежит порванный розарий из синих бусин.

– Ваня, я всё тебе возмещу, – прошептал Онегин. – Это моя вина, мой недосмотр.

– Знаешь, Женя, некоторые вещи трудно возместить в первозданном виде…

– Это были важные вещи? – не глядя на друга, убито спросил Евгений.

– Это? – голос Ивана заплетался. – Это так, пустяки, безделушки, Женя! Всё пустяки. Всё позволено!

Голос его стал гаркающим, напоминающим карканье ворона. А затем совсем злым.

– Да ладно, Женя! Это ты со своей шлюхой устроил?

– Выбирай выражения. Это я сделал, – холодно ответил Онегин.

– Значит, точно твоя б… – выругался Иван и снова выпил. – Благородный ты наш.

– Иван, ты пьян.

– И что с того? Это мои вещи, Женя! Это. Мои. Вещи. Я убью твою суку… Придушу собственными руками…

– Прекрати! – крикнул Онегин. – Не думал, что тебе важны вещи, а не люди!

– А мне и важны! – закричал Карамазов, но затем вновь рассмеялся. Он поднял с пола и протянул Онегину некогда висевшую на стене разбитую фоторамку: двое молодых людей на фоне какого-то замка. Один из них точно Иван, только волосы его были коротко острижены. У второго были светлые растрёпанные волосы, бородка и очень добрые глаза.

Иван заметил, как Женя рассматривал фото.

– Выборг. 2010-ый год. Я как раз закончил институт. Приехал, собирался в аспирантуру в Кёльн уезжать.

– А это?.. – начал Онегин.

– Мой брат. Алёша ещё учился тогда в семинарии… – меланхолично сообщил Карамазов и вдруг зашипел от боли: осколок стекла вонзился ему в палец.

Онегин непонимающе смотрел на фото, собирался спросить что-то ещё, но Иван снова закурил сигарету и опередил его:

– Здесь было много его вещей. Вещей моего младшего брата…

Онегину становилось не по себе рядом с Иваном. Тогда он взял одну из бутылок и тоже отпил.

– Ты впервые упомянул его. С ним что-то случилось?

– Надеюсь, что нет, – горько сказал Иван, задумчиво глядя, как по его пальцу стекает кровь от пореза. – Сядь, – приказал он. Затем потеребил кольцо на пальце и продолжил, медленно, словно подбирая каждое слово: – Он пропал без вести пять лет назад. Я ищу его, но с каждым годом надежда угасает.

– Как это случилось? Он отправился воевать? Или что?

– Он отправился испытывать себя. Свою веру, – презрительно хмыкнул Иван. – Замаливать грехи, которых не совершал. Тут было много вещей, связанных с ним…

– Прости меня, – неуместно сказал Онегин.

– Никогда, – прошептал Иван. А потом вновь рассмеялся: – Шучу.

От этого поведения Онегину становилось с каждой минутой всё страшнее. Он хотел бросить всё и сбежать из квартиры, но понимал, что не может оставить Ивана в таком состоянии. Онегин продолжил:

– Значит, твой брат был паломником?

– Пилигримом, – Иван горько улыбнулся, – и есть. Нельзя быть пилигримом в прошедшем времени: один раз отправившись туда, ты навсегда остаёшься там…

– И твой брат ушел?..

– Шесть лет назад. В этот самый день. И не вернулся.

Иван встал и прошёлся по кабинету, разминая руки и шею. Затем подошёл к расколотой раковине гребешка, которая валялась на полу. Он бережно собрал осколки и положил их на стол. Затем начал собирать, как пазл. Вскоре перед ним лежала сломанная белая раковина с ярко-красным крестом в форме меча.

– А я тоже ходил. Но, к сожалению, вернулся, – тихо сказал Карамазов.

А затем Иван начал рассказывать Онегину историю своей жизни, умолчав лишь о том, что он книжный персонаж. Но начиналась она не с раковины.

Интерлюдия Карамазова

У преуспевающего петербуржского издателя Фёдора Владимировича Зенского было трое детей от разных браков. Сам себя Фёдор Владимирович считал вполне благополучным и даже успешным человеком, пока не приключилась с ним трагедия, и дети его не решили при жизни отца начать делить наследство. Алчность их огорчала Фёдора Владимировича, оттого пил он в последние годы всё чаще, а в издательстве своём появлялся всё реже. Встречали его прежние знакомые на улицах в непотребнейшем состоянии, в кабаках дешёвых и ресторанах дорогих, всюду просил он водки да сетовал на жизнь. Деньгами накопленными практически сорил, хотя по виду его и не сказать было, что имелось у него этих денег в избытке.

В одну из зимних ночей вздумалось Фёдору Владимировичу пересечь пешком замёрзшую Неву от того места, где сидят грифоны на Васильевском острове, до Зимнего дворца. Не обращая внимания на предупреждения, укутавшись в пальто и согревая руки дыханием, он отправился вниз по реке.

Дурные, чёрные мысли о своих детях приходили в его голову. Он залпом допил коньяк и швырнул бутылку в сторону, после чего пал на колени и зарыдал. Был Фёдор Владимирович человеком сентиментальным и эмоциональным, хотя коллеги говорили, что человек он суровый. Простоял на коленях он некоторое время, пока пушистый снег не стал грезиться ему мягкой постелью, и опал он, счастливый и пьяный, на лёд.

По Божьему проведению ли или по стечению обстоятельств шли на Московский вокзал по набережной юноши двадцати и двадцати четырёх лет от роду, Алеша и Иван. Взор Алёши был остёр, и он увидел лежащего среди льдов и сугробов человека и бросился помогать ему. Что же могу сказать я о братьях?

Алёша и Иван были воспитанниками небольшого лютеранского прихода в Санкт-Петербурге. По рассказам отца Марка, маленький мальчик лет четырёх, держа в руках сверток с младенцем, пришёл под их ворота и упал там без сил. В кармане его была записка, выведенная небрежной рукой и написанная по нормам дореволюционной ещё орфографии, с «ятями» и «ерами», будто её составлял таинственный автор из позапрошлого столетия: «За грехи призванные Иван Фёдорович и Алексей Фёдорович Карамазовы».

Мальчики были воспитаны во всей строгости. Были они очень разными. Иван – угрюм, молчалив, нелюдим, словно давно познал все тайны мира, отдавал всего себя изучению наук и очень быстро покинул приход ради обучения. Закончил школу с отличием, закончил известный институт в Москве, посвятив себя литературе и переводам, уже на третьем курсе был приглашён обучаться в Кёльн по обмену, куда и вернулся после учиться в магистратуре. Алёша, напротив, считал, дескать, предначертано ему быть богословом, связать свою жизнь со служением Господу, закончил семинарию и пошёл по этой тропе.

Однако было в мальчиках что-то, что пугало священников. Отец Марк присматривался к Ивану много лет, боялся, что воспитанник его будто бесом одержим. Ибо по ночам снился мальчикам один и тот же кошмар, словно обрекли они на смерть брата своего старшего. Отец Марк был хорошим психологом и сумел подавить в братьях придуманные страшные воспоминания, однако Иван не унимался.

В отрочестве стал интересовать его вопрос, откуда он родом и как с братом очутился на пороге прихода? Откуда шёл? Почему в голове его из воспоминаний был лишь один сюжет, и казалось ему, что взрослее он лет на двадцать? Подготавливаясь к поступлению в институт, много читал он книг, и, наконец, страстная его натура увлеклась произведениями Достоевского.

Однажды в адвент Иван тайком сбежал со службы, забрался на чердак, где располагались их кельи, и принялся читать книгу. В чёрно-зелёном переплёте книга – «Братья Карамазовы». Название это показалось ему занятным, и он углубился в чтение. На следующий вечер нашли его братья лежащим на чердаке и рыдающим кровавыми слезами, а с губ его срывались проклятия. И будто сам Сатана вселился в тело мальчика.

Прочитав же книгу, Иван с удивлением вернул себе все недостающие воспоминания, и теперь не мог понять, как такое возможно, как случилось, что он заперт в теле шестнадцатилетнего юнца, он – автор «Великого Инквизитора», он, что знал истинную суть мира и стоимость детской слезы, он и его брат… Он рассказал о пережитом своём брату Алексею, собрал вещи и поспешно покинул приход.

Следующие несколько месяцев прожил он, предаваясь всевозможным греховным наслаждениям, но не чураясь никакой работы, ибо нужно было ему выживать. А когда устал от жизни этой, перебрался в Москву, где поступил в Литинститут. За время обучения сердце его стало совсем каменным, а единственным развлечением ему было стравливать между собой сокурсников, которые считали себя гениями, да сбегать путешествовать по миру. В путешествиях своих он окончательно уверовал, что они с братом не более чем оживший вымысел, то есть, не являются людьми, а значит всё дозволено. И раз не являются они людьми, значит, они что-то другое, что существует вдохновлять людей или управлять ими. Ибо нет другой судьбы что для писателя, что для богослова. Оба – проводники воли высших сил.

Настал день, когда Иван вернулся в приход, где встретил его молодой священник отец Алексей. Когда Алёше исполнилось двадцать лет, заметил он в себе странные таланты: исцелял людей он в одно касание, да звери и птицы в его присутствии в почтении расступались.

В ту встречу Иван рассказал брату о том, что нет для них судьбы иной, кроме как управлять обычными людьми, но Алёша отверг все чаяния брата. Он и сам чувствовал, что оба они с братом не от мира сего, но на всё воля Господа и его замысел.

Но вернёмся к прерванному повествованию. Как писалось ранее, Алексей бросился помогать лежащему на снегу человеку. Фёдор Владимирович в себя не приходил, и тогда Алёша снял с себя крест и тихо-тихо, так, что ночь и пронизывающий ветер поглощали его слова, стал петь хорал. И открыл мужчина глаза. И заплакал горько.

В ту ночь Иван и Алексей отвезли мужчину домой. Фёдор плакал со словами благодарности и бил себя в грудь, мол, он не останется в долгу и, слово чести, он им заплатит. А потом он и впрямь дал им денег, поведал свою печальную историю про детей, которые ждут – не дождутся его смерти, чтобы поделить наследство, и про то, как он их ненавидит и корит себя, что воспитал их неправильно. Алексей лишь успокаивал его и говорил с ним ласково. И успокаивался мужчина от речей его.

Через несколько дней Фёдор появился в приходе, разыскивая отца Алексея. Он умолял его стать своим духовником, и Алеша не смог отказать.

В Иване Фёдор своим страданием вызывал лишь толику иронии, но также казался ему полезным. Иван тоже решил общаться с Фёдором Владимировичем, и природное очарование молодого человека купило простого человека с потрохами. Им с Фёдором было о чём поговорить: старый редактор и молодой писатель – прекрасный тандем. Фёдор зачитывался неоконченными романами Ивана и часто сравнивал его с Достоевским, на что получал лишь недовольное фырканье.

Через полгода Фёдор Владимирович привёл в свою редакцию Ивана Карамазова, который добился головокружительных успехов как издатель. Фёдор Владимирович радовался: дело его жило.

В один из осенних вечеров Иван и Алексей гостили у Фёдора Владимировича. Такие вечера они проводили, распивая виски и расписывая пулю. Алексей считал, конечно, что дело это не богоугодное, но отказать другу не мог. Вдруг в дверь позвонили.

На пороге стояли двое мужчин и молодая беременная женщина.

– Ну, здравствуй, папенька, – хмыкнула женщина.

– Очень рад видеть вас в своём скромном жилище, – отозвался Фёдор Владимирович. На самом деле он дважды соврал, потому что жилище его скромным назвать было трудно, а ещё труднее было поверить в то, что он был рад их видеть. – Зачем пожаловали?

– Да вот, понимаешь ли, пришли со Степаном сказать тебе, что я жду ребёнка. Денег дай мне.

Мужчина закрыл глаза, будто услышал что-то мерзкое и срамное.

– Ты не понял, старый дурак? – вступил молодой человек.

– Это ещё кто с тобой? – брезгливо поинтересовалась женщина.

Иван с интересом приподнял бровь. Сейчас он был готов разбить бутылку об голову одного из вошедших, но пока выжидал. Фёдор Владимирович ничего не говорил. И только Алексей вступился:

– Что ж вы отца своего не щадите?! Горе тебе, великий город Вавилон! Вам не стыдно?

Степану, Аркадию и Ларисе Зенским было не стыдно. Дети обеспеченных родителей, они никогда ни в чём не нуждались, и если младший – Аркадий – просто спускал всё состояние на женщин и алкоголь, то вот Степан и Лариса… с ними всё было гораздо сложнее. Законченные эгоисты давно решили восстать против всего мира и на зло всему миру. В их скромном понимании мир существовал только для них двоих, и любви заслуживали только они. Любви друг друга.

Когда десять лет назад тайна брата и сестры открылась, их мать наложила на себя руки, однако с первого раза не смогла покинуть этот мир и ещё долгие четыре года тихо увядала в кровати в недееспособном состоянии. Сейчас же братец с сестрицей решили довести до инфаркта своего отца.

– Убирайтесь! – повысил голос Алексей.

– Не нужно, Алёша, – остановил его Фёдор. – Они мне дети по крови. Кровь от крови. Это мой грех, Алёша. Наказание моё. Вы с Ваней моё искупление, а они – грехи мои. Женщина, ты не представляешь, какой позор навлекла на семью. А о себе? Думала ли ты о себе? Если то, что ты говоришь, правда, твой ребёнок родится больным, такие не живут долго.

– Старый козёл! Ты ей угрожаешь?! – закричал Степан и кинулся на своего отца.

Его остановил Иван. Завязалась драка. К ней присоединился Аркадий, который также налетел на Ивана, пытаясь избить его. Алексей попытался было разнять дерущихся, но к нему сзади подбежала Лариса…

Дальше всё случилось как в плохой пьесе. Степан оттолкнул Алексея прямо на Ларису, и женщина с визгом рухнула на пол. Аркадий дотянулся до бутылки и разбил её о голову Ивана. Степан совершил прыжок ярости на своего отца и несколько раз ударил его головой о стол.

…Когда Иван открыл глаза, всё вокруг было красное, словно он попал в кровавый туман. Степан рыдал над Ларисой, а она, скорчившись от боли, кричала и хваталась за живот. Алёша держал Фёдора Владимировича за руку и заживлял его раны. Когда Фёдор Владимирович пришёл в себя, он прохрипел:

– Алёша, сынок, не трать на меня силы, лечи её, её, их…

Алёша кинулся к женщине, но было уже поздно.

Приехавшие спустя полчаса врачи констатировали выкидыш.

Эта ночь окончательно разбила семью. Две семьи. Алексей винил себя в смерти ребёнка, ведь это он дважды всё испортил: упал на беременную женщину, а затем кинулся спасать старика, а не её. Иван, конечно же, с ним не соглашался, более того, думал, как избавиться от надоедливых наследничков.

Фёдор Владимирович вновь ушёл в запой и старался избегать Карамазовых. Впрочем, со своими детьми видеться он тоже не решался.

Так прошло три месяца. Одним июльским утром Алёша пришёл в редакцию, где работали брат и Фёдор Владимирович, и горячо простился с обоими.

– Куда ты? – всполошился Иван.

– Я должен искупить свои грехи. Я отправляюсь в паломничество, брат, ибо на что мне сила, если она приносит несчастье? Я не сомневаюсь, что моя вера в Бога сильна, но сильна ли вера в себя? А может, брат, я и впрямь одержим? Или даже… помнишь, брат мой? Ты говорил, будто не Бог создал нас, а человек простой, что и не люди мы вовсе… Так ведь вдруг и впрямь не люди, если такие злодеяния совершаем? Я убил ребёнка. Я совершил великий грех. Береги Фёдора Владимировича. И себя береги.

Иван посмотрел в ясные глаза брата, и сердце его забилось быстрее, словно всё внутри него воспротивилось решению Алёши.

– Не ходи никуда. Не знаю, куда ты собрался, но не ходи. Да и если не человек ты, не ходи тем более: что до людей тебе, что до их жизней тебе?

Алёша не ответил, лишь с грустной улыбкой покачал головой.

– Когда ты вернешься? – жадно спросил Иван.

– Не знаю. Тогда, когда жёлтые стрелки перестанут указывать мне путь, а белую раковину я подарю океану на самом краю света.

На причуду брата Иван только махнул рукой.

Больше им не суждено было встретиться.

Алексей Карамазов числился пропавшим без вести уже пять лет. За это время семейство Зенских всё же смогло разорить отца, а сам Фёдор Владимирович, предчувствуя скорую кончину, оставил последнее, что оставалось при нём – издательство – своему другу и названому сыну Ивану Карамазову. Иван же похоронил названого отца и понял, что эта история окончена, а он извлёк из неё всю пользу, которую мог.

Следующие пять лет Иван обивал пороги посольств и ездил по всему миру: искал хотя бы крошечную зацепку, пытаясь узнать, куда пропал его брат. След его терялся где-то в Испании.

Однажды утром Иван возвращался из Выборга в Санкт-Петербург, и под колёса его машины кинулась серая кошка. Иван среагировал мгновенно и направил машину в кювет. Карамазов отделался несколькими царапинами, чего нельзя было сказать о «Форде». Когда он вылез из машины, первым, на что упал его взгляд, был знак «объезд» – большая чёрная стрелка на жёлтом фоне.

Почему-то этот символ был Ивану смутно знаком. Вернувшись в редакцию, он тут же забил в гугл: «жёлтая стрелка символ» и одна из картинок была подписана как «El Camino de Santiago». Курсор мыши потянулся к ссылке.

Сайт, на который попал Карамазов, был посвящён Пути святого Иакова – знаменитой паломнической тропе, про которую писал Коэльо в своём «Дневнике мага». Разумеется, Иван слышал об этом маршруте: писателю грех не знать роман, который является классикой магического реализма. Оттуда же Карамазов знал про два символа Камино: раковина и жёлтые стрелки.

Иван сделал несколько звонков, отменил все встречи и дела на ближайшие три месяца и отправился в туристический магазин. Дальше всё было как во сне. Карамазов никогда не ходил ни в какие походы, хотя пешком путешествовал часто. Он спустил крупную сумму на лучшее снаряжение, и уже через день летел по маршруту Москва, Шереметьево – Париж, Шарль-дэ-Голль.

У Ивана не было сомнений, что брат отправился по Французскому пути Камино, а значит, стартовал он, скорее всего, из Парижа. Сейчас Карамазов был уверен в себе как никогда, как и в том, что он скоро найдёт своего брата.

Сто двадцать три дня провёл Иван в пути. Сбив несколько пар обуви, под палящим солнцем и проливным дождём, он шёл вперёд. Карамазов отчаянно верил, что, может быть, в одном из следующих альберге – приютов пилигримов – он встретит светловолосого священника, который улыбнётся и расскажет о том, что просто решил изменить жизнь.

Но с каждым пройденным километром вера в чудо угасала. Иван всё больше злился на себя, на брата, на людей, и на ту силу, которая призвала его в этот мир. Иногда Карамазов надеялся, что если путь и забрал его брата, то, быть может, тот же путь ответит на вопрос о том, кто же Иван такой? Но и этот ответ он не смог обрести.

Разочарованный, уставший от дороги Иван дошёл до Сантьяго-де-Компостела. Первым делом он отправился в центр пилигримов, где по окончании пути регистрируются все странники, и попросил прямо при нём проверить, дошёл ли сюда его брат. Но Алексей Карамазов в архивах не числился.

Опустошённый Иван добрёл до Кафедрального собора в Сантьяго. Опираясь на дорожный посох, что за эти месяцы практически сросся с его рукой, молодой человек вошёл в собор. По винтовой лестнице он поднялся наверх, к тому месту, где каждый человек, что прошёл Путь, мог обнять статую Святого Иакова и загадать желание. Много дней пути он пытался сформулировать то сокровенное, что таилось в его в сердце… Но у самой статуи обветренные губы Ивана прошептали: «Будь ты проклят, ты и твой Бог».

Каменные ангелы с укоризной смотрели на обезумевшего юношу. А тот лишь смеялся.

Не желая оставаться в этом городе ни минуты, Иван продолжил свой путь к Финистерре, краю света. Теперь, не обретя себя, не найдя брата, всё, что Иван мог, это закончить своё бессмысленное существование.

Осенним вечером, когда красное солнце погружалось в ледяные воды Атлантического океана, Иван стоял на скале, в финальной точке своего пути.

Всего один шаг – и всё могло бы закончится.

И Иван сделал этот шаг.

Но вместо полёта он почувствовал, как проваливается в темноту. Карамазов закрыл глаза в секундном ощущении страха смерти. А когда открыл, оказалось, что он всё так же стоит на скалах. Вот только рядом с ним стояло странное существо в цилиндре и белой маске.

– Ты – Бог? – вырвалось у Ивана.

– Можно сказать и так, – рассмеялся Чёрный Человек.

Сердце Карамазова забилось быстрее. Он смотрел на непонятное существо и точно знал, что сейчас он получит ответы на все свои вопросы.

Конец интерлюдии

Иван закончил свой рассказ уже под утро. К этому моменту у него не осталось сил на злобу, на ненависть, на желание выкинуть Онегина с балкона. Он лёг на диван, устало прикрыл глаза и сказал:

– Будешь уходить – ключи от квартиры оставь на тумбочке в коридоре. Меня не буди.

Для Онегина эти слова прозвучали приговором. Он потерял ещё одного друга. Снова.