Казачий повар. Том 2

Глава 5

Утро встретило меня первым настоящим морозцем. Грязь наконец схватилась, покрылась хрустящей твердой коркой. Я вдохнул холодный воздух и сразу направился к конюшне. Буряточку проведать, да и дел там еще невпроворот — крышу до ума доводить надо.

Игнат Васильевич уже был на месте. Рядом с ним и Дянгу, видимо, подружившийся с конюхом за это время. Старики сидели на корточках у входа, смолили одну трубку на двоих, да щурились на утреннее солнце.

Поприветствовав стариков, я вошел в конюшню. Ряды наших лошадей значительно пополнились за счет трофейных новичков. Те выглядели так, словно все характерные черты нашей забайкальской лошади взяли и выкрутили на максимум. Низкорослые (еще ниже наших), лохматые (прям как наши), с диковатым взглядом и толстой, почти медвежьей шеей. Шерсть на богдойских лошадках свалялась войлоком, грива торчала во все стороны.

Я подошел к Буряточке, потрепал по теплой морде. Она ткнулась мне в плечо, дохнула паром в лицо. Игнат Васильевич, оставив трубку Дянгу, вошел следом за мной.

— А это кто? — кивнул я на лохматых новичков.

— Монгольская порода, я ж рассказывал уже, — Игнат Васильевич поднялся, отряхнул полы тулупа. — Хорошую добычу мы захватили, Дмитрий.

Я подошел ближе. Один из новеньких, рыжий жеребец, покосился на меня, дернул ухом. Его соседи, напротив, с опаской отпрянули в сторону. Я усмехнулся и погладил жеребца по морде. Тот невозмутимо принялся искать у меня в руке угощение.

— Хорош? — спросил я.

— Ты чем меня слушал, Дмитрий? Для этих мест лучше не бывает, — старик аж причмокнул. — Ноги короткие, это да. Но копыто какое? Твердое, да широкое, чтобы и в снег не провалиться, и по насту не скользить. Грудь, что твое коромысло! Воздуху много за раз наберет. А шерсть! У них, у монгольских, подшерсток такой, что в самый лютый мороз в поле ночевать могут. Наши забайкальские тоже крепкие, но эти прям хороши.

Я присвистнул. Конь и впрямь выглядел мощно. Неказистый, конечно, на выставку в Петербург не повезешь. Но в хозяйстве, да еще и в таком климате, просто находка.

— А в бою они как?

— Да как наши, может, даже лучше. Сколько веков на монгольских лошадях в бой ходили. Они и выносливые, и умные, и послушные.

— Ну, а как назвали этого красавца?

— А никак пока. Привыкнуть надо, имя само придет. — Игнат Васильевич хитро прищурился, глянул на Буряточку, потом на жеребца. — А ты не хочешь на него права заявить? А то лошадок мы еще не делили.

Я рассмеялся:

— Сперва надо, чтобы он меня полюбил, Игнат Васильевич. А то глядит волком.

— Слушай, Митя, если начнем границы стеречь и в бой ходить, негоже тебе на кобыле ездить, — устало проговорил старик, крякнув, почесывая отросшую уже щетину. — Это дело мы в переходе были должны, да в хозяйстве Буряточка полезна. Но в бой казаки отродясь на жеребце ходил.

— Игнат Васильевич, знаю я. Как будем лошадок делить, я этого курчавого себе выпрошу.

— Вот и правильно. А пока, давай, полезай на крышу. Вон там тес уже натаскали, мох в мешках. Я снизу буду подавать, а ты крепи.

Крыша у конюшни была почти готова, оставалось только край закрыть да конек положить. Я вскарабкался по приставной лестнице, уселся на стропила верхом. Игнат Васильевич подал мне охапку бурого сухого мха, перемешанного с соломой.

— Клади плотнее, — по-отечески проворчал Игнат Васильевич. — Щели не оставляй. Потом глиной замажем.

Я принялся укладывать мох между бревнами, стараясь, чтобы не оставалось пустот. Дело нехитрое, но требовало сноровки, которой ни у меня, ни у настоящего Димы не было. Пальцы быстро замерзли, я то и дело дышал на них, но это слабо помогало. Разок я даже чуть не кувыркнулся со стропил, слава Богу, в последний момент удержал равновесие.

— Помрешь, Митька, — подмигнул мне Игнат Васильевич, пригрозив пальцем. — Я твою чукчу то уведу.

Я рассмеялся, конечно, но шуточная угроза все равно придала сил. Закончив с утеплением, мы сразу же приступили к крыше. Снизу Игнат Васильевич подавал длинные строганые лиственничные доски.

— Гляди, — крикнул он, — тес клади так, чтоб верхняя доска на нижнюю, прямо на вершок напускала. Тогда вода скатываться будет, а внутрь не попадет. И гвоздей жалеть не стоит.

Я слушался, подгонял доски, да молотком работал. Внизу, в стойлах, лошади поглядывали на нас, временами всхрапывали, когда на них падал мох и сено. Когда я закончил с тесом и спустился вниз, разминая затекшие руки, Игнат Васильевич похлопал меня по плечу:

— Молодец. До весны точно простоит, вот те крест.

Я подошел к Буряточке, обнял ее за шею. Лошадка ткнулась мордой мне в плечо, и вдруг я увидел, что тот богдойский жеребец, которого я раньше приметил, пялится на нас. Не зло, но точно настороженно. Неужто богдойцы так плохо с ними обращались, что лошадки даже такой простой ласки не знали?

— Привыкай, парень, — сказал я ему. Отпустил Буряточку, подошел ближе к монгольскому скакуну и провел рукой по его теплой морде.

Игнат Васильевич только фыркнул. Следом зафыркал и смущенный жеребец.

Шум в лагере поднялся ближе к обеду. Я как раз чистил Буряточку: водил скребницей по боку, вычесывая свалявшуюся шерсть. Игнат Васильевич возился с жеребцом, пытался подойти поближе, но тот все пятился.

Из-за частокола донесся конский топот и голоса, да бряцанье сбруи. Травин, Гаврила Семенович и еще полдюжины урядников въезжали в лагерь. Лица у всех были хмурые и сосредоточенные.

Мы с Игнатом Васильевичем пошли к большому костру, где уже собирались казаки. Травин спешился, бросил поводья подскочившему парнишке и подошел к огню греться. Гаврила Семенович встал рядом, набычился, поправил фуражку. Остальные урядники о чем-то переговаривались со своими — иркутские с иркутскими, читинские с читинскими.

Когда народу собралось достаточно, Травин поднял руку, призывая к тишине.

— Казаки! — сказал он. — Дело такое. Первые поселенцы должны были прийти к нам на плотах еще три дня назад. Выехать они должны были с генерал-губернатором, потом уже сами. Мы их ждали, вы знаете. Люди семейные, старообрядцы из-под Тарбагатая. С ними старики, дети, бабы. И вот их нет до сих пор.

В кругу загудели. Кто-то выругался сквозь зубы, кто-то начал между собой переговариваться. Гаврила Семенович разок цыкнул, и казаки виновато опустили головы.

— Плоты могло разметать, а могли поселенцы и с богдойцами повстречаться, — продолжал Травин. — Люди могли оказаться в воде, на берегу, без еды и теплой одежды. Если они живы — им надо помочь. Если нет, надо хотя бы похоронить по-христиански.

— Где их искать? — спросил Григорий, выходя вперед.

— Вверх по Амуру. Верст тридцать, может, пятьдесят. Они должны были держаться левого берега. — Травин обвел взглядом собравшихся. — Мне нужны добровольцы. Мороз ударил, грязь схватилась. Кто готов выступать?

Первыми тут же отозвались я, Григорий и Федор. Терентьев шагнул вперед, молча кивнул. Гаврила Семенович вышел к нам, встал рядом.

— Старшим пойдешь ты, Гаврила, — обратился Травин к рябому уряднику. У меня, да и у всех байкальских, сразу поднялось настроение. Сотник именно нашего урядника среди всех выделял. — Опыта у тебя больше всех. Если наткнетесь на богдойцев, в бой не вступайте без нужды. Ваше дело людей найти.

— Понял, Михаил Глебович, — снял фуражку урядник. — Нам бы припасов, на всякий случай. Бересты на розжиг и сушняка, если гостей придется из реки вылавливать и отогревать. Одежды может сразу заготовить.

Травин кивнул, и начались сборы. Теплая одежда, еда, котелки — все, что может пригодиться при спасении поселенцев. Благо забайкальские лошадки выносливые, и лишние пару тюков погоды не сделают.

Я быстро сбегал в свою землянку, перебрал припасы. Крупа, сало, соль, сушеные коренья, горсть сухарей. Все это ссыпал в холщовый мешок, который надо было еще приторочить к седлу.

Умка сидела на полу, позади меня, и молча смотрела, как я утрамбовываю мешок. В свете жирника ее бесконечно голубые глаза блестели.

— Уходишь? — наконец спросила она тихо.

— Надо, — ответил я, затягивая ремешок. — Поселенцы там, поди, замерзли уже. Надо торопиться, если хотим спасти хоть кого-то.

Умка поднялась на ноги и шагнула ближе, остановилась у меня за спиной. Я чувствовал ее дыхание, легкий запах дыма и сухой травы, которыми всегда от нее пахло. Она протянула руку и поправила съехавший ворот моего тулупа.

— Воротишься? — спросила она так же тихо.

Я обернулся. Она стояла совсем близко, и впервые в ее глазах не было уверенности в моей неуязвимости. Будто бы все слишком сильно изменилось после встречи с Амбой.

— Ворочусь, — сказал я. — Куда я денусь.

— Бабушка не приходила больше, — покачала головой девушка. — Духи молчат. Я как будто снова обычная анкальын.

Умка вдруг сунула руку за пазуху своей куртки и вытащила маленький кожаный мешочек на сыромятном ремешке.

— На, — шепнула она мне в лицо, и мне захотелось закрыть глаза, чтобы укрыться в запахе ее дыхания, таком пряном и травянистом. — Надень.

Я взял мешочек, повертел в руках. Он был легким, и, судя по весу и звуку, наполнен маленькими косточками.

— Что это?

— Амулет, — Умка пожала плечами, будто это само собой разумелось. — На удачу.

Я улыбнулся и хотел было прижать девушку к себе, но Умка мягко отстранилась.

— Надень, — повторила она. — Я сама его для тебя делала.

Я надел ремешок на шею, оставив свисать снаружи. Прятать что-то шаманское под рубаху, там, где был нательный крестик, я не хотел. Умка кивнула, удовлетворенная.

Я уже взялся за походный мешок, когда она вдруг шагнула вперед и прижалась ко мне. Крепко обхватила руками за пояс. Я замер на секунду, а потом обнял ее в ответ.

— Только вернись, обязательно, — шепнула она куда-то мне в грудь. — Я все твои три души из-под земли достану и в узел скручу, если посмеешь помереть.

Я поцеловал ее в макушку, стараясь не посмеиваться над трогательными угрозами девушки. Мы постояли так несколько минут, и я просто прижимался носом к черным, как смоль, волосам Умки и вдыхал запах мороза и трав.

Анкальын отстранилась, отступила на шаг, и лицо ее снова стало невозмутимым.

— Иди, — сказала она. — А то передумаю и не пущу никуда.

Я рассмеялся, закинул мешок на плечо и вышел из землянки. На пороге я обернулся. Умка стояла в проеме, подсвеченная сзади тусклым огнем жирника, и смотрела мне вслед. Потом сразу же отвернулась, словно дел у нее было невпроворот. Я улыбнулся ее спине и пошел дальше.

Игнат Васильевич уже ждал у коновязи. Он глянул на меня, потом на землянку, из которой я вышел, и понимающе крякнул.

— Проводила? — спросил он, принимая мешок, чтобы приторочить к седлу.

— Проводила, — ответил я, берясь за стремя.

— Ну, с Богом, — старик перекрестил меня. — Возвращайтесь.

Игнат Васильевич проверил упряжь, подтянул подпругу, похлопал Буряточку по крупу:

— С Богом, родимая. Хозяина береги.

Я вскочил в седло. Рядом уже сидели на конях Григорий, Федор да Иван. Гаврила Семенович, тоже разумеется конный, оглядел нас:

— Ну что, орлы, поехали людей выручать. Глядите у меня, без глупостей. За мной!

Мы выехали за частокол и сразу перешли на рысь. Дорога вверх по Амуру лежала вдоль самого берега. Лошади шли спокойно и уверенно, копыта цокали по мерзлой земле, и дорога была в радость. Морозец разве что все норовил пролезть через тулуп, да ветер пытался сорвать с головы папаху. Фуражки в такую погоду мы, нарушив устав, оставили в лагере.

К вечеру, когда солнце уже село и небо стало темно-синим, будто гигантская клякса, Григорий, ехавший впереди, вдруг поднял руку.

— Огни! — крикнул он. — Впереди, на бережку.

Мы пришпорили коней. Скоро в темноте стали видны несколько чахлых костров, разбросанных по берегу. Люди сидели вокруг них, тесно прижавшись друг к другу. Кто-то лежал прямо на прибитой инеем траве, укрытый рогожей.

— Господи, — выдохнул Федор. — Живы ли?

Мы подскакали ближе. Картина открылась страшная. Плотов нигде не было видно, иначе старообрядцы пустили бы их на настоящие большие костры. Значит, их унесло куда-то вниз по течению. Людей было много — душ сорок, не меньше. Они сидели у костров, и не было в них ни движения, ни разговоров. Только тусклые, обреченные взгляды.

— Разводите костры! Побольше! — скомандовал Гаврила Семенович, спрыгивая с коня. — Паруса, плащи, все тащите, укрывайте людей! Дмитрий, давай к котлу, живо!

Я спешился, бросил поводья Федору и побежал к ближайшей группе. Люди смотрели на меня, как на привидение. Старуха в черном платке сидела у самого огня, прижимая к себе мальчонку лет пяти. Тот не плакал, только смотрел широко раскрытыми глазами.

— Живые? — спросил я, присаживаясь на корточки.

Старуха медленно перевела на меня взгляд. Потрескавшиеся губы ее шевельнулись, но вместо слов с них сорвался только тихий, надрывный вздох. Мальчонка смотрел будто бы сквозь меня. Тут до меня дошло, что одежда на них, бедолагах, взялась колом.

— Они вымокли все! — закричал я. — Пытались отогреться у костров, но…

Казаки быстро натянули несколько палаток из брезента, создав заслон от ветра. Внутри этих укрытий старообрядцы, сгрудившись, помогали друг другу. Женщины с детьми оказались в центре, мужчины — с краю. Слышались приглушенные голоса, иногда всхлипывания.

Старообрядцы сбрасывали с себя тяжелую, намокшую одежду, растирали окоченевшие тела грубыми холстинами и кутались в то немногое, что удалось спасти от воды — сухие рядна да зипуны. К нам подошел высокий старик с длинной седой бородой, в тяжелом тулупе. Лицо его было суровым, но в глазах стояли слезы.

— Спасибо вам, — сказал он глухо. — Мы уж думали, что конец. Плоты перевернуло, да понесло, люди тонуть стали. Едва на берег выбрались, добра никакого спасти не сумели. Дрова сырые, костры еле тлеют, одежда не сушится. Без вас старые бы точно околели к утру.

— Не надо, отец, — улыбнулся Гаврила Семенович. — Мить, накорми гостей. Вань, ну кто так раздувает⁈ Ты хвои подкинь, чтобы обкурило!

Федя уже раздавал хлеб и сало, но я заметил, что староверы на сало косились и отнекивались. Кто-то крестился.

— Пост? — спросил я у Гаврилы Семеновича.

Тот крякнул:

— Похоже на то. Многие в дороге говеть решили. А эти, староверы, они строгие. Им скоромное сейчас большой грех.

Я кивнул. Значит, надо варить постное. Я развел костер чуть поодаль от того большого, вокруг которого сейчас отогревались старообрядцы. Все-таки мне было нужно хоть немного свободного пространства, чтобы не толкаться с едва не замерзшими поселенцами. Да и в готовке придется уменьшать жар, раздвигая в сторону бревна.

Взяв самый большой котел, я наполнил его водой. Засыпал туда пшена, добавил сушеных кореньев, лука и соли. Особого рецепта у меня не было. Просто бросал все, что нашлось под рукой, и получался походный такой постный кулеш.

Когда вода закипела, я раздвинул бревна и снял пену. Кинул горсть сушеных грибов (спасибо, что прихватил) да китайских приправ. Запах быстро поднялся над котлом, а потом захватил и всю стоянку. На меня начали коситься сперва казаки, а потом и старообрядцы.

И в этот момент меня накрыло. Огонь в костре взметнулся, хотя я и не собирался делать это блюдо «волшебным». В самом сердце костра я увидел удаган. Она плясала, кружилась, разбрасывая искры, и улыбалась мне.

— Твой дар становится сильнее, — услышал я ее голос. — Ты хочешь спасти этих людей, значит, спасешь.

Видение исчезло так же быстро, как появилось. Я стоял у котла, помешивая варево, и гадал, будет ли отличаться постный кулеш по своим свойствам от обычного. Если нет, то как бы «помощь» от удаган хуже не сделала.

Кулеш поспел скоро. Я снял пробу. Знал, что свойства блюда проявляются сразу же. Мне вдруг стало так тепло, что даже захотелось тулуп стянуть. Усмехнувшись, я на всякий случай стукнул по ближайшему дереву. Только костяшки содрал. Значит, любое блюдо, если сделать его постным, изменит свои свойства?

Я начал раскладывать кулеш в деревянные миски, которые мы прихватили с собой. Первыми накормили детей, потом стариков, потом женщин. Мужчины держались, ждали своей очереди. К счастью, хватило на всех. Старообрядцы медленно отогревались, розовели на глазах. Они были уверены, что это все сухая одежда, привезенная казаками, да большой костер.

Утром мы тронулись в обратный путь. Неловко было то, что молились мы поутру двумя разными группами, да крестились по-разному. Но мы в Забайкалье со старообрядцами всегда общий язык находили.

Поселенцы шли пешком, лишь самых слабых мы усадили на лошадей. Гаврила Семенович посетовал, что нужно будет телеги начать собирать, особенно если хотим по весне торговать начать с местными.

Дорога была долгой, но теперь, когда люди были сыты и согреты, она не казалась такой тяжелой. Старообрядцы переговаривались, даже шутили тихо. Меня всегда поражало, что это были в общем-то веселые и жизнерадостные мужчины и женщины в цветастой одежде. А не хмурые мужики в черном, как рисовала их массовая культура.

На середине пути нас встретили. Из-за поворота реки, из-за прибрежных кустов показался отряд всадников. Ровно полдюжины вооруженных богдойцев. Одетые в теплые халаты на меху, в шапках с лисьими хвостами. Впереди ехал человек в богатой одежде из темно-синего шелка, отороченной соболем. Завидев нас, он смешно пошевелил длинными усами, а потом расплылся в улыбке.

— Богдойцы, — выдохнул кто-то из казаков.

Гаврила Семенович мгновенно вскинул руку, приказывая остановиться. Мы замерли, готовые в любой момент выхватить оружие. Но богдойцы не спешили нападать. Они остановились метрах в пятидесяти, и тот, в богатой одежде, поднял вверх руку в знак мира.

Терентьев, знавший немного по-китайски, шагнул вперед.

— Ни хао! — крикнул он. — Ни яо шэмэ?

Богато одетый китаец ответил. Говорил он долго, с достоинством, практически не меняя позы, только иногда одаривая нас будто бы хозяйской улыбкой. Бесил он этим знатно. Но Терентьев слушал да морщил лоб, пытаясь уловить смысл.

— Он говорит, что он… — Терентьев запнулся, подбирая слово. — Важный чин. Далама, что ли? Или бэйлэ? Короче, от мандарина послан. Предлагает перемирие на зиму.

Гаврила Семенович нахмурился:

— Перемирие? С какой стати?

Терентьев перекинулся с даламой еще парой фраз, потом обернулся:

— Говорит, у них тоже люди мерзнут. Припасы на исходе, воевать сейчас, значит, только людей зря терять. Давай, говорит, до весны не трогать друг друга. А там видно будет.

Урядник почесал затылок, сплюнул:

— Хитрые, сволочи. Получили по зубам, теперь замириться хотят. Ну да ладно. Без сотника я такие дела не решаю. Но…

Он помолчал, потом решительно тряхнул головой:

— Ладно. Ваня, скажи ему: пусть едет с нами в лагерь. Сам с Травиным поговорит. Если сотник согласится, тогда и быть миру до весны. А нет, пусть пеняют на себя.

Терентьев перевел. Далама выслушал, кивнул, что-то сказал своим. Двое из его свиты спешились, остались на месте, а сам он с тремя сопровождающими поехал вместе с нами.

На поселенцев далама смотрел без интереса, на казаков с любопытством, на меня с недоумением. Я только усмехнулся про себя. А потом понял, что даламу заинтересовал амулет, что висел на моей шее. Я подумал, что не дай Бог, у богдойцев тоже какой-нибудь свой колдун есть. А то мне на новом месте без чертовщины очень хорошо жилось, и очень бы не хотелось, чтобы ситуация изменилась.

В лагерь въехали уже под вечер. Травин, завидев нас, сразу вышел навстречу. Увидел богдойцев и нахмурился. Упер руки в бока и очень многозначительно посмотрел на рябого урядника.

— Гаврила, у нас же тут постоялый двор для чужестранцев имеется, да? — пошутил он. Но урядник быстро объяснил сотнику, в чем дело.

Тогда пришел черед говорить богдойскому чиновнику. Или кем он там был? Терентьев переводил, слово через слово, но разговор шел хорошо. Никто не кричал, не угрожал. В конце богдойцам даже водки предложили.

— Перемирие до весны, — сказал Травин твердо. — Ни мы к вам, ни вы к нам. Если ваши люди появятся на нашем берегу, будем считать нарушением. И наоборот. Согласен?

Далама кивнул, что-то ответил. Терентьев перевел:

— Согласен. Говорит, что мандарин будет доволен. Он оставит заложников? Или подпишет бумагу?

Травин усмехнулся:

— Бумага у нас одна, это шашка. Заложников не надо. Слово даю. Если нарушите, ну сами виноваты, голубчики.

Далама поклонился, развернул коня и уехал. Свита последовала за ним. Мы смотрели им вслед, пока они не скрылись за поворотом.

— Ну, — сказал Гаврила Семенович, — я теперь этот. Дипломат.

— Да не дай Бог, Гаврил, — рассмеялся Травин, а потом дружески похлопал урядника по плечу. — Нам же тогда трофеи будет не с кого брать.

Поселенцев расселили по землянкам, которые освободили казаки. Сами потеснились, но никто не роптал. Старообрядцы народ работящий, и они сразу же взялись за дело. Женщины разводили огонь, ставили котлы, мужчины принялись таскать дрова. А потом один из них, судя по всему староста, подошел к Травину. Я еще не успел отойти далеко, так что увидел, как мужчина поклонился сотнику и спросил:

— Где, ваше благородие, церковь ставить позволите? Мы без Божьего дома не привыкли жить.