Казачий повар. Том 2

Глава 18

Я выдернул нож из дубовой доски своей землянки. Лезвие вышло с протяжным скрипом.

Гришка подошёл сзади, тяжело дыша.

— Что за паскудство, Митя? Кто это накарябал? Хунхузы по-нашему неграмотны, — он уставился на приколотый кусок грязной парусины с кривыми печатными буквами.

Я повертел лезвие в свете догорающего заката. Нож был грубым, кустарным перекован из старого напильника, рукоять небрежно обмотана сыромятным ремешком.

— Это не лесные разбойники, Гриша. И не обиженные манегиры. Это писали наши, русские. Из тех, что недавно у пристани ошвартовались, — я скомкал парусину.

С обозом переселенцев и казенным пароходом на Амур пришла не только государственная колонизация. Запахло золотом, а на этот запах всегда слетаются стервятники. Два дня назад, когда мы уводили крестьян на равнину Олочи, к нашей пристани тихо, без барабанного боя, пришвартовалась широкая плоскодонная баржа с частными купцами. Вольная сибирская торговля добралась до фронтира.

На следующий день после возвращения из стойбища я понял, почему получил эту записку.

Острог, едва оправившийся от угроз и болезней, стремительно погружался в новое, позорное болото. Уставшие, заработавшие первое золото казаки и мастеровые потянулись к барже. А там предприимчивый иркутский купец Савва Силыч развернул бойкую торговлю.

Он привез немного ситца и дешевых гвоздей для отвода глаз. Главным его товаром был ханшин — мерзкая, сивушная китайская хлебная водка, которую он скупал за бесценок в Маньчжурии, а здесь обменивал на чистый золотой песок.

Лагерь дрогнул. Люди, державшиеся всю зиму на железной дисциплине Травина, сорвались. Золото жгло карманы. К вечеру на плацу уже шатались пьяные, вспыхивали бессмысленные драки, а утром на промысел выходила едва половина артелей. Савва Силыч богател на глазах, опутывая мужиков кабальными долгами.

Я стоял на крыльце канцелярии вместе с Травиным и урядником. Гаврила Семёнович скрежетал зубами, глядя, как двое иркутских казаков, обнявшись, орут песню у колодца.

— Михаил Глебович, дозвольте я с десятком верных ребят эту баржу на дно пущу, а купчину кнутом на сопку загоню! Разлагается гарнизон! Завтра хунхузы придут, так стрелять некому будет! — взмолился урядник.

Сотник с силой ударил кулаком по перилам так, что они затрещали.

— Не могу, Гаврила. Не имею права! Муравьёв особым указом объявил свободную торговлю по Амуру, порт-франко! Чтоб капитал сюда привлечь. Тронем купца пальцем без приговора суда, он в Иркутск жалобу накатает на разорение. Меня с должности снимут, а гарнизон переформируют. Пока он открыто не ворует и не бунтует, руки у нас связаны, — плюнул Травин.

Я молча спустился с крыльца. Записка на двери была чётким сигналом. Купеческие прихвостни, быстро оценив расклад сил в остроге, поняли, что я, со своим авторитетом, трезвой головой и контролем над общим котлом, их прямой конкурент и угроза бизнесу. Они хотели меня запугать, пока я не начал задавать вопросы.

Но я не привык пугаться ресторанных рэкетиров ни в прошлой жизни, ни в этой. Если закон бессилен против барыг, значит, нужно бить их их же оружием, то есть экономикой.

— Гришка, Федя! Хватит железо скрести. Будем кабак открывать. Правильный кабак, — позвал я своих ребят, которые угрюмо точили топоры у кузницы

В тот же день я развернул бурную деятельность. Купец брал людей дешёвым пойлом, пользуясь тем, что усталому мужику хотелось расслабиться. Я решил дать им альтернативу, от которой сибирский желудок не сможет отказаться.

Мы вытащили со складов лучшие казенные припасы, которые я сберег. У охотников я выменял несколько туш свежей кабарги и жирных фазанов. Землянка, сколоченная под новую большую кухню, задымилась трубами.

Я начал варить настоящий сбитень на таёжном меду, с добавлением брусники, сосновых почек и дикой мяты. Он был обжигающе горячим, пряным, бил в нос так, что прояснялось в голове, и восстанавливал силы лучше любой сивухи. На огромных чугунных сковородах зашипели десятки пудовых рыбных кулебяк с калугой и горы сибирских пельменей, истекающих прозрачным, чесночным соком.

К вечеру ветер разнес этот одуряющий аромат по всему острогу, перебивая кислый запах пролитого ханшина.

Я выставил длинные деревянные столы прямо на плацу, перед своей кухней.

— Подходи, братцы! Сегодня ужин для тех, кто на ногах стоит твердо! Плата честная, ни грамма золота, только трудовая пайка! А кто под мухой, те проваливайте к Савве Силычу, там вам сухарями закусывать, — зычно гаркнул я, ударив половником в пустой котёл.

Поначалу мужики нерешительно топтались. Но запах свежего мяса и пряного сбитня был невыносим. Первым за стол сел Архип со своими трезвыми старообрядцами. Затем подошли ребята из нашей артели. Котлы начали стремительно пустеть.

Те, кто уже успел хлебнуть купеческой водки на берегу, сглотнули слюну. Ханшин драл горло, а купец из закуски продавал только тухлую воблу. Увидев, как их товарищи уплетают обжигающие пельмени и запивают их густым медовым варевом, мужики начали понемногу трезветь.

К концу третьего дня баржа Саввы Силыча по вечерам стояла почти пустой. Казаки, отработав на ручьях, несли своё золото в сундуки, а ужинать и отдыхать шли к моей кухне. Я устроил им не просто столовую, а настоящий клуб, с песнями под самодельную балалайку, горячими спорами и сытной, восстанавливающей здоровье едой.

Экономический удар оказался страшнее пушки. Люди проголосовали желудком. Дисциплина в лагерь вернулась сама собой. Травин, проходя мимо моих столов, лишь молча кивал мне, пряча довольную усмешку.

Но купец Савва Силыч не привык терять прибыль.

На четвертую ночь, когда лагерь крепко спал после плотного ужина, я сидел у остывающей печи, начищая свой револьвер. Умка уже спала на топчане, Барс лежал у ее ног.

Вдруг тигренок резко поднял голову. Его желтые глаза в темноте вспыхнули. Он не зарычал, а как-то странно, тонко заскулил, потянув носом воздух из-под дверной щели.

Я замер, прислушиваясь. Снаружи не было ни звука. Даже сверчки молчали.

Я бесшумно подошел к окну, затянутому бычьим пузырем, и осторожно отогнул край.

В жидком свете молодого месяца я увидел три темные мужские фигуры. Они двигались абсолютно беззвучно, стараясь держаться в тени моей кухни. В руках у двоих были перекинуты тяжелые, кожаные бурдюки. Третий держал в руке зажженный тлеющий фитиль, скрывая огонек в ладони. Обычные бандиты из свиты купца.

Они не собирались меня резать. Они собирались сжечь мою кухню вместе со мной, пока я сплю, а заодно устроить пожар в остроге, чтобы в суматохе обчистить склады с намытым золотом.

Один из них щедро плеснул из бурдюка на бревенчатую стену. В воздухе резко, до рези в глазах, запахло ханшином.

— Подпаливай, — одними губами, едва слышно прошептал один из них.

Человек с фитилем шагнул к керосиновой луже, поднося огонь к пропитанному бревну.

Я не стал стрелять. Выстрел — это искра, а мы стояли в облаке удушливых сивушных паров разбрызганного спирта и дегтя. Одно попадание пули в каменное основание печи, одна шальная искра, и полыхнет весь двор вместе со мной.

Сжав зубы, я с размаху обрушил дубовую скалку прямо на запястье человека с огнем.

Раздался влажный, тошный хруст ломающейся кости. Бандит истошно, по-заячьи взвизгнул. Тлеющий фитиль вылетел из его разжавшихся пальцев, описал дугу и упал в дорожную пыль, чудом миновав горючую жижу в двух пядях от моей ноги. Я тут же наступил на него кованым каблуком сапога, намертво втаптывая искры в сырую весеннюю грязь.

Двое других «купеческих быков» отшатнулись, бросая пустые зловонные бурдюки. В их руках в свете молодой луны тускло блеснули длинные, изогнутые ножи-шкуродеры.

— Вали его, падлу! — прохрипел тот, что стоял ближе, бросаясь на меня с низкого старта.

Я вскинул револьвер и всадил тяжелую свинцовую пулю в деревянную колонну крыльца, прямо в вершке от его уха. Глухой, громоподобный выстрел в ночной тишине разорвал воздух как пушечный залп. Острые щепки брызнули бандиту в лицо, заставив его с криком закрыть лицо руками и осесть на землю.

Второй нападающий, более матерый и крупный, не испугался громкого звука. Он сделал ложный выпад и попытался обойти меня сбоку, метя лезвием снизу вверх, мне под ребра, классический удар профессионального душегуба.

Но из распахнутой двери моей кухни вылетела рыжая, полосатая тень.

Барс, разбуженный выстрелом и едкой вонью, не стал тратить время на предупреждающий рык. Подросший амурский тигр, весивший уже добрый полтинник фунтов литых таежных мускулов, молча, всем своим весом врезался в бок нападающего. Хищник сбил здоровяка с ног, вцепившись клыками в его толстый суконный армяк и яростно трепал его, как тряпичную куклу.

Человек завопил от первобытного ужаса, отбиваясь кулаками, но Барс не разжимал челюстей, намертво придавив его к грязной земле и глухо урча прямо ему в лицо.

Лагерь мгновенно проснулся. Со стороны казармы послышались гортанные крики, топот множества сапог и звяканье затворов.

Первым во двор влетел Гришка, на ходу застегивая портки и сжимая в здоровой руке оголенную шашку. За ним, отталкивая заспанного часового и тяжело опираясь на свою палку, выскочил бледный сотник Травин.

— Огонь не открывать! Взять живыми! — рявкнул сотник, мгновенно оценив картину: я стою с револьвером над скрючившимся поджигателем с перебитой рукой, Барс рвет сукно на втором, а третий, зажимая посеченное щепками лицо, затравленно озирается под прицелом подбегающих казачьих штуцеров.

Через минуту все трое лежали лицом в грязи, туго связанные сыромятными ремнями. Воздух густо пах пролитым ханшином и оружейной гарью. Умка, выскочившая на крыльцо в одной накидке, с трудом оттащила рычащего тигренка за шкирку от обмякшего бандита.

— Кто такие? — Травин подошел к лежащим вплотную, тяжело переводя дух. Он пнул сапогом один из брошенных бурдюков, откуда все еще тонкой струйкой вытекал вонючий ханшин.

— Это верные людишки купца Саввы Силыча, Михаил Глебович. Пришли пустить мне красного петуха. Видимо, мои пельмени наносят слишком серьезный экономический урон их торговле. А заодно могли спалить половину острога, ветер-то как раз в сторону порохового склада дует. Разве это не преступление, за которое можно судить без оглядки на «свободную торговлю»? — спокойно ответил я, пряча револьвер за кушак.

Травин посмотрел на лужу горючего у самой бревенчатой стены моей кухни. Его лицо потемнело от первобытной ярости. Любое другое преступление, драку или пьяный дебош он мог бы сцепить зубы и списать. Но попытка ночного поджога деревянной крепости, набитой казенным порохом, это был уже не коммерческий спор. Это диверсия.

Сотник медленно, процедив слова сквозь плотно сжатые челюсти, повернулся к уряднику.

— Гаврила Семёнович. Бери два десятка лучших людей. Оружие к бою. Надеть парадные фуражки.

Урядник кровожадно оскалился в свете факелов.

— Идём брать баржу, ваше благородие?

— Мы идем восстанавливать закон на территории Его Императорского Величества. А если сей «вольный купец» окажет вооруженное сопротивление при задержании поджигателей… мы имеем полное право применить силу, — ответил Травин.

Я засунул поварскую скалку за пояс рядом с револьвером. Дипломатия и кулинарная конкуренция на Амуре закончились. Началось чистое правосудие примкнувшего штыка.

Мы спустились к реке плотным, бесшумным строем. У берега, нелепо освещенная тусклым светом масляного фонаря на мачте, покачивалась широкая плоскодонная баржа Саввы Силыча. На палубе маячили две темные фигуры вооруженных охранников. Внутри надстройки дощаника горел свет, купчина явно не спал, ожидая возвращения своих подручных с вестями о пожаре и панике.

— Оцепить берег. В воду никому не прыгать, — шёпотом скомандовал Травин.

Гришка и Федька с группой иркутян тенью скользнули влево по подсохшему илу, перекрывая возможный путь отхода вниз по течению. Гаврила Семёнович с остальными занял позицию за штабелями дров на самой пристани.

Травин и я с пятью казаками открыто, громко чеканя каждый шаг по мокрым доскам причала, вышли вперёд.

Охранники на барже дернулись, вскидывая гладкоствольные двустволки.

— Стой! Купеческое судно! Ходу нет! — хрипло крикнул один из них, клацая курком.

— Именем Закона! Я, военный начальник Усть-Зейского поста, приказываю сдать оружие и допустить досмотр судна по факту подозрения в умышленном поджоге государева имущества! — голос Травина разрезал сырой ночной воздух, как удар кнута.

Дверь надстройки распахнулась. На палубу, кутаясь в богатый медвежий тулуп поверх ночной рубахи, вывалился сам Савва Силыч. Лицо иркутского дельца, одутловатое, с редкой бороденкой, было красным от возмущения.

— Какой закон⁈ Какое государево имущество⁈ Вы, вояки мокрозадые, страх потеряли⁈ У меня бумага от самого генерал-губернатора Муравьёва! Я вольный коммерсант! Охрана, стреляй, если эта сволота на доски сунется! Я вас всех под трибунал отдам, вас на каторге сгноят за порчу частного капитала! — провизжал он, потрясая кулаком в воздухе.

Травин даже не остановился. Он не стал обнажать шашку. Сотник просто выхватил из-за пояса свой огромный гладкоствольный пистолет и, не целясь, выстрелил прямо в масляный фонарь, висевший над головой купца.

Стекло брызнуло во все стороны. Фонарь погас, залив палубу горящими каплями масла. Охранники инстинктивно пригнулись, закрывая головы руками от летящих осколков.

В ту же секунду Гаврила Семёнович и огромный Федя, не дожидаясь приглашения, одним хищным прыжком перемахнули с причала на баржу. Тяжелые казачьи сапоги гулко ударили по доскам. Федя с размаху опустил тяжелый приклад штуцера прямо в челюсть ближайшему охраннику, вырубив того на месте. Урядник просто пнул второго под колено, сбил с ног и заломил правую руку за спину так, что затрещали суставы.

Все было кончено за десять секунд. Купец, внезапно оказавшийся в кромешной темноте, окруженный угрюмыми людьми с примкнутыми к ружьям штыками, резко перестал визжать. Горло перехватило.

Травин тяжело поднялся по шатким сходням на палубу. Я шагнул следом.

— Ваша бумага от генерал-губернатора дает вам право свободно торговать гвоздями, ситцем и хлебом, Савва Силыч. Но в этой гербовой бумаге нигде не сказано, что вы имеете право посылать своих цепных псов, чтобы ночью сжечь государев склад, полный пороха спящих людей, — обманчиво тихо, с убийственной расстановкой произнес Травин, подходя вплотную к дрожащему коммерсанту

— Я… я никого не посылал! Это навет! Где доказательства⁈ — заикаясь, пискнул купец, его поросячьи глазки затравленно забегали по лицам казаков.

— Трое твоих людей сейчас лежат мордой в навозе у казармы, воняя твоим же вонючим ханшином. Один из них Архипка, твой личный приказчик. У них изъяты ножи и огниво. По законам военного времени, попытка умышленной диверсии в приграничном военном форпосте карается расстрелом перед строем. Как исполнителей, так и заказчика, — я встал рядом с Травиным.

Савва Силыч побледнел так, что стал похож на испорченное, перекисшее тесто. Железобетонная выдержка алчного сибирского барыги дала трещину перед лицом неминуемой смерти, которая смотрела на него из десятка черных оружейных стволов. Свободная торговля обернулась пулей.

— Смилуйтесь, православные, Христом Богом молю! Бес попутал! Убытки заели! Этот кашевар ваш всю торговлю мне сбил, мужики пить перестали… Я просто пугнуть его хотел, клянусь здоровьем! Только избу его спалить, не склады! Заплачу! Вдвое, втрое заплачу, чистым золотом! Только в Иркутск бумагу не пускайте!

Он грузно, с грохотом рухнул на колени прямо на пропахшие воблой и спиртом доски палубы, хватая Травина за полы шинели.

Травин с брезгливым отвращением вырвал край шинели из пухлых, потных рук купца.

— Золотом ты будешь в преисподней от сатаны откупаться.

Сотник развернулся на каблуках, сплюнув за борт, и обвел взглядом своих людей.

— Гаврила Семёнович. Заковать купца и его выживших псов в цепи ручные и ножные. Бросить в трюм их же баржи под гвозди. Завтра утром, с первым военным конвоем, отправим эту лохань со всем выводком вниз по Амуру, к Николаевскому посту. Пусть там им адмирал Невельской военно-полевой суд устраивает. А весь товар: ситец, порох, чай и свинец — изъять в казну поста в счет погашения ущерба и кабальных долгов, в которые он наш гарнизон втянул. Ханшин вылить в реку. До последней капли.

— Будет в точности исполнено, Михаил Глебович! — урядник кровожадно ухмыльнулся во весь рот, доставая из-за пазухи моток крепкой веревки.

Я спустился обратно на скользкие, мокрые доски причала. Воздух над рекой, еще секунду назад пахнувший ханшином и сивушным перегаром, снова стал по-весеннему свежим и резким.

Война с купеческой алчностью и спаиванием форпоста закончилась так же быстро, как и началась, грубой силой и непререкаемым авторитетом армейского порядка. Завтра утром переселенцам и молодым казакам придется с похмелья осознать, что их любимый поставщик дурмана отправляется на каторгу, а их спиртовые долги превратились в пепел. А на моих кухонных полках теперь появятся пуды хорошей соли, китайский чай и нормальный рис. Неплохое вложение в наш общий котел.

Я подошел к краю пристани и посмотрел на восток. Там, над бесконечным изгибом великой реки, уже пробивалась багровая, как кровь, полоса рассвета.

Острог выстоял. Мы усмирили дикую тайгу, отбросили богдойских вымогателей, пережили ледяной потоп и цингу. Но я прекрасно понимал, что все это было лишь суровой, кровавой прелюдией.

Конец мая выдался на Амуре неистовым. Тайга, словно извиняясь за долгую, безжалостную зиму, стремительно покрывалась буйной, сочной зеленью. Поляна на равнине Олочи, куда мы перевели крестьян, заколосилась первыми робкими всходами пшеницы. Острог пах свежим тесом, цветущей черемухой и смолой.

После ареста купца Саввы Силыча и установления твердого мира с манегирами жизнь вошла в колею. Артели продолжали мыть золото, сдавая казенную долю в железные сундуки Травина. Я варил на всю ораву, параллельно обучая двух смышленых крестьянских парней поварскому ремеслу. Умка сушила целебные травы, а Барс, превратившийся в могучего молодого хищника, лениво грелся на солнце у моей землянки, распугивая редких таежных грызунов одним своим запахом.

Казалось, фронтир наконец-то покорился нам. Мы отстроили свой маленький, суровый рай на краю света.

Оглушительный, раскатистый рев парового гудка разорвал эту идиллию ясным вторничным утром.

Звук был таким мощным, что с крыш казарм с криком сорвались стаи ворон, а Барс подскочил, вздыбив шерсть. Это был не свисток нашего старого знакомца, увезшего столичную комиссию. Это ревел настоящий речной левиафан.

— На реку! Лодки идут! — истошно заорал дозорный с вышки, отчаянно махая папахой.