Казачий повар. Том 2

Глава 3

Мы лежали ещё с полчаса, запоминая, где и что в лагере противника находится, и выжидая, пока большая часть солдат не отправится спать. Григорий считал про себя, шевелил губами.

— Сотен пять, — сказал он наконец. — Значит, к ним подкрепление прибыло. Да и пушек этих кажись поболе стало… но вот, глянь, порох в бочках, у большого шатра выгрузили. Караульных немного, слава Богу.

— Лошади вон там, — показал Фёдор. — Сотни полторы, не меньше.

— Не помогут им лошади, — покачал головой я. — В такой грязище. Раз мы не сможем верхом атаковать, то и они не смогут.

— Надо возвращаться, — кивнул Фёдор. — Травину докладывать.

— Погоди, — я кивнул в сторону лагеря. — Если сейчас пошуметь, они до утра не оправятся.

— Ты что, сдурел? Нас трое. Тогда нас было пятеро, и то чудом ушли.

— Не, Жданов прав, — подмигнул мне Григорий. — Порох можно поджечь. Если рванет хорошо, и мы спокойно уйдем, и богдойцы считай без пушек останутся.

— Фёдор, ты сколько патронов взял? — спросил я.

— Десятка два. А что?

— Прикрывать нас будешь. Как шум поднимется, лупи по караульным. Мы с Гришей к бочкам сходим.

Фёдор кивнул и перезарядил штуцер. Григорий вытащил нож. Ещё минут двадцать лежали мы неподвижно, наблюдая за лагерем. Наконец, большая часть солдат и офицеров разошлась по палаткам и шатрам. Нам повезло, что Империя Цин считала эти земли своими и не шибко осторожничала. Казаки бы спать не легли на вражеской земле, пока донесения от всех разъездов не получили.

— Поползли, — кивнул я Грише.

Ночь стояла темная и безлунная. Снова начал накрапывать мелкий дождик. Я полз, прижимаясь к земле, и стараясь не шуметь. Григорий двигался следом. Очень скоро стали отчётливо слышны визгливые голоса, храп лошадей, да треск костров. В нос ударил запах риса и чего-то кислого.

— Ещё бы знать, где у них приправы хранятся, — мечтательно прошептал я.

— Ты в такой момент о еде думаешь? — поразился Гриша.

— О еде всегда думать полезно.

До бочек оставалось шагов тридцать. Я замер за кустом, вглядываясь в темноту. Караульные ходили лениво, чуть ли не зевали. Казалось, что прошлая наша вылазка их совсем ничему не научила. Как назло, из одной из палаток выбрался заспанный офицер. Он прошёл чуть ли не в трёх метрах от нас и остановился возле одного из походных костров.

Я вжался в траву. Григорий замер рядом. Секунды тянулись, как резиновые.

Офицер снял с пояса изящный флакончик удивительного горчичного цвета. У Гришки вдруг засверкали глаза.

— Яшма, — со знанием дела пояснил казак.

Офицер снял с пояса маленькую серебряную ложечку и высыпал что-то в неё из флакончика. До нас быстро добрался запах табака и жасмина. Богдоец посмотрел в небо, улыбнулся неведом чему, а затем поднес ложечку к ноздрям. Вдохнув табак, он пару секунд еще стоял под дождём.

Потом офицер чихнул и снова прошёл мимо нас в палатку. Гриша бросил на меня вопросительный взгляд. Я качнул головой. Ещё не хватало ради такой мелочи рисковать. Мы дождались, пока офицер скроется в своей палатке.

— Давай, — шепнул я.

Мы поползли быстрее. Добравшись до аккуратно сложенных штабелями бочонков с порохом, рядом лежали пирамиды ядер, да связки фитилей. Всё это добро было укрыто широким навесом, чтобы дождем не промочило. Капли весело стучали по навесу. Гриша открыл одну из бочек с порохом, бросил туда фитиль, чуть размотал его. Я достал трут и высек искру. Фитиль зашипел.

— Деру, Гриша, деру, — шепнул я.

Мы рванули назад, не разгибаясь. И тут сзади раздался крик. Кто-то из караульных заметил движение. Вряд ли он мог услышать шипение фитиля, оно точно потонуло бы в шуме дождя и ветра. Первая пуля пролетела над моей головой. По счастью, допотопные ружья богдойцев перезаряжались до Второго пришествия.

— Ложись! — заорал Фёдор.

Мы рухнули в грязь. Через секунду Фёдор выстрелил — заметивший нас караульный схватился за грудь и упал. Остальные побежали на шум, но к тому времени мы уже доползли до спасительного укрытия.

— Команда прежняя, — усмехнулся я, чуть переведя дух. — Деру даём, казаки.

Гриша и Фёдор кивнули. Мы подскочили на ноги и побежали в лес. Как раз в этот момент прогремел чудовищной силы взрыв, чуть не сбивший нас с ног. В ушах зазвенело. Я оглянулся — над лагерем стояло настоящее зарево. Бочки с порохом разметало, пушки валялись на боку. Лошади с диким ржанием рвали привязи и топтали палатки.

— Валим, валим, валим! — заорал я.

Мы побежали, не разбирая дороги. Пули засвистели мимо нас, безжалостно разя поваленные деревья и заросли багульника. Богдойцы палили в темноту чуть ли не наугад. Погони тоже не было. У богдойцев сейчас явно назрела проблемка поважнее.

В лагерь влетели почти под утро. Устали так, что руки тряслись, и ноги подкашивались. У ворот нас встретил встревоженный дневальный из иркутских.

— Вы куда уходили, черти⁈ — крикнул он.

— Грибы собирали. Где Травин? — ответил я.

Дневальный махнул рукой в сторону. Сотник уже размашистым шагом двигался нам навстречу. Следом за ним пара иркутских урядников, Иван Терентьев, да наш Гаврила Семёнович. Лица у всех были, понятное дело, хмурыми.

— Это вы взрыв устроили у богдойцев? С нашей вышки видно было! — то ли восхищенно, то ли раздраженно спросил Травин.

Я выдохнул, перевёл дух.

— Лагерь богдойцев в трёх верстах отсюда, на слиянии проток. Сотен пять душ, не меньше. Пушки на лафетах, лошадей много. Но порох мы взорвали. Ящиков пятнадцать, не меньше. Всё разнесло к чертям. Теперь они без зарядов.

Травин слушал молча, только желваки ходили на скулах.

— Британец там, — добавил Григорий. — То ли советник, то ли командир. Рыжий, в светлом мундире, но знаков различия английских я не знаю, господин сотник.

Травин кивнул, помолчал.

— Наделали вы делов… но я сам виноват. Вань, поясни.

Терентьев вздохнул.

— Есть шанс, что мы и на чёрта не сдались. Гольды доложили, что богдойцы разъезды дальше на север послали, где раньше золото мыли. Но сейчас, после того, что вы устроили, ребята, они точно за нас возьмутся.

— Лучше они сейчас к нам придут, с подорванным порохом, чем золота нашего намоют и через год вернутся, — буркнул Гаврила Семёнович.

Травин покачал головой.

— Тоже верно. Ладно, сделанного не воротишь. Отдыхайте, казаки… и, знатно сработали. Горжусь вами.

Мы пошли к костру, рухнули на чурбаки. Дневальный принес кружки с горячим чаем. Гриша пил и морщился, видно, разговор с Травиным ему по душе не пришелся. Фёдор глянул на нас, а потом спросил:

— Если золотом запахло, ясно, что тут британец делает.

— Вот только мы его не получим, — вздохнул Гриша. — Людей у нас мало, золотишко мыть — нужно лагерь бросать.

— Не врагу же отдавать, — пожал плечами я. — Почитай, каждая песчинка — это лишняя пуля, что в наших полетит. Не на Камчатке, так в Крыму.

Казаки синхронно кивнули. Допив чай, мы отправились на боковую. Хотя мысль о золоте ещё долгое время не давала мне сомкнуть глаз.

Рассвет вставал хмурый. Небо всё так же было скрыто тучами, с той стороны Амура тянуло сыростью и холодом. Казаки готовились к скорой битве. Кто-то точил шашки, кто-то набивал патроны, кто-то молился шепотом

Я сидел у костра, листал поваренную книгу декабриста. Желтые потрескавшиеся на сгибах, с пятнами от воды и жира, страницы шелестели под пальцами. Всё какие-то коврижки, рагу, соусы — для столичных господ, не для нас. Я уже хотел закрыть, когда рядом опустился Дянгу.

— Что ищешь, казак?

— Рецепт какой хороший, — устало протянул я. — Да как будто душа ни к чему не лежит.

Дянгу взял книгу, полистал, остановился на странице с узорами. Там, где был написан рецепт бурятских бууз, по краям шёл орнамент. Завитки и спирали, да что-то похожее на драконов.

— Дянгу не ожидал такого в русской книге увидеть, — ткнул он пальцем в узор. — Гляди, казак, такие нанайцы рисуют.

— А они означают что-то? — посетила меня шальная мысль.

Старый ороч кивнул. Я протянул ему железную кружку с гуранским чаем. Дянгу с удовольствием сделал пару глотков жирного, питательного напитка.

— Змей-дракон, удачу значит, счастье, оберег, — принялся объяснять он. — А это птица. Значит, душа, верхний мир, помощник шамана. Если в книге такие знаки, значит, рецепт сильный. Духи его хранят.

Я присмотрелся. И правда — узоры были не просто так, вплетены в текст, будто кто-то знающий переписывал и отмечал важное. Буузы Танюха готовить любила. Простые, сытные пельмени, только с бульоном внутри. Едят их прямо руками.

— Откуда знаешь? — спросил я.

— Дянгу старый, видел много. У нанайцев на одежде такие же узоры. Дракон — к удаче, к плодородию, к счастью в семье. А в книге твоей — значит, удача в бою.

Я усмехнулся, поблагодарил ороча, да похлопал его по спине. Пора было затевать готовку. Не с пустыми ведь животами казакам в бой идти?

Дянгу покопался в своих припасах, вытащил кусок замороженной свежей оленины. Мясо было темным и жилистым. Для бууз сойдет, главное — хорошенько его измельчить, чтобы дало правильный навар. Потом достал берестяной туесок, открыл его и протянул мне. Оттуда пахнуло топленым звериным жиром.

— Медведь, — коротко сказал он. — Сало. Духи любят.

Жир застыл желтоватыми пластами, нож входил в него мягко, оставляя маслянистый след. В очередной раз поблагодарив Дянгу, я приступил к готовке.

Достал муку, насыпал горкой в деревянную миску. Добавил соль, воды налил — сначала чуть-чуть, потом ещё, вымешивая пальцами. Тесто вышло крутое, упругое, от рук отставало, но в ладонях держалось комом. Я накрыл его тряпицей и оставил отдохнуть.

С мясом возиться пришлось дольше. Кусок оленины я порубил двумя ножами, мелко-мелко, в почти однородную массу. Вяленое в буузы не кладут. Откуда там взяться знаменитому бульону? И лук нужен был обязательно свежий — именно он дает ту самую неповторимую сочность.

Каким-то чудом, в лагере сыскалась пара крепких луковиц. Я изрубил их так же мелко, добавил к мясу. Медвежий жир нарезал кубиками, вмешал в фарш, чтоб пропиталось хорошо. Посолил, плеснул в мясную массу немного холодной воды для бульона и снова принялся мечтать о китайских приправах, которые можно будет добыть у солдат Цин.

Тесто раскатывать было нечем, поэтому я просто отщипывал куски, да плющил их в лепешку на ладони, стараясь, чтобы края выходили тоньше, а середина толще. Иначе дно не выдержит бульон. Фарша клал с горкой, защипывал края по кругу мелкими складочками, обязательно оставляя сверху дырочку. Она была нужна, чтобы пар проникал внутрь и равномерно пропаривал начинку. Буузы выходили кривоватые, разного размера, но Дянгу смотрел и кивал одобрительно.

Варить буузы в воде было бы святотатством, так весь сок уйдет в котелок. Настоящей позницы у меня не было, но я нашел выход. На дне котелка уже кипела вода. Я наломал свежих толстых веток, очистил их и уложил крест-накрест внутри котелка прямо над кипятком. Смазал эту импровизированную решетку остатками медвежьего жира, чтобы тесто не прилипло.

Осторожно расставив буузы на ветках, я привычным движением раздвинул бревна в костре. Единственный способ «убавить огонь» без плиты, что я знал. Накрыл котелок крышкой, чтобы пар надежно оказался заперт внутри.

И тут же, как в прошлые разы, меня накрыло.

Огонь в костре будто вырос, стал выше и ярче. В самом его сердце я увидел удаган. Девушка плясала, кружилась, разбрасывая искры. Только те не гасли, а словно волшебные, продолжали сверкать на траве рубинами. Удаган улыбалась мне, как старому знакомому, и губы её шевелились, но слов я не слышал.

А потом всё пропало. Я сидел у костра, с ложкой в руке. Из котелка валил пар. Дянгу сидел рядом, курил трубку, смотрел на меня спокойно.

— Ничего не было, — сказал я.

— Дянгу ничего и не видел, — улыбнулся старик.

Я открыл крышку. От буузов шёл такой запах, что у меня самого слюна набежала.

— Угощайся, — предложил я Дянгу, доставая первую.

Конечно же, в мои намерения не входило экспериментировать на старике. Я был уже точно уверен в том, что буузы принесут удачу в бою. Дянгу взял, откусил осторожно, прищурился. Из буузы повалил густой, душистый пар. Дянгу прожевал, кивнул.

— Хорошо.

Я тоже взял буузу. Тесто вышло тонким, оленина сочной, жир пропитал каждую жилку. На запах уже собирались казаки. Гаврила Семёнович подошёл, заглянул в котелок.

— Чего это ты, Жданов, варишь?

— Буузы, у бурятов наших научился. Тут на всех хватит, налетайте!

— Да как только в такой котелок поместилось… — усмехнулся урядник.

Я не стал раскрывать секрет своей готовки. У волшебных блюд было два свойства: первое, они всегда приносили какой-то хороший, почти всегда нужный эффект. Второе, сколько бы продуктов я ни потратил, всегда хватало ровно на нужное мне число человек. Я бросил в каждую миску по три буузы. Объяснил ребятам, что есть полагается руками. Кто-то крякнул одобрительно, кто-то пальцы облизал.

— Хороши, — сказал Гаврила Семёнович. — Перед боем самое то.

— Дед мой всегда говорил: перед сечей надо есть плотно, — отозвался кто-то из молодых. — Чтоб силы были.

— А ещё перед боем надо помолиться, — добавил старый казак, которого я раньше не замечал. Он сидел в сторонке, перебирал чётки. — Господи, спаси и сохрани.

Казаки закивали, зашептали молитвы. Кто-то крестился, кто-то просто молчал, глядя на огонь.

Травин вышел из своей землянки, подошёл к костру. Лицо его было сосредоточенным, но спокойным.

— Слушайте сюда, казаки, — сказал он. — Богдойцы теперь к нам точно придут, с часу на час. Пушки у них без пороха, но ружья есть. Людей много. Но без пушек они частокол не возьмут, так что сможем оборону держать. А как ряды смешаются, так мы им ударим. Союзников наших новых я с ночи в лес отослал. Они ребята тихие, себя не выдадут. Обстреляют по моему свисту. Готовьте штуцера и ружья, точите шашки.

Богдойцы вышли к частоколу, когда солнце поднялось над сопками. Шли отчего-то беспорядочной толпой. Офицеры орали, пытались построить людей, но те не слушались. Пушки у них были, но мало — немногое уцелело после взрыва.

— Гляньте, — показал Григорий. — Командиры бесятся.

Я присмотрелся. Британец скакал на коне вдоль того, что только с натяжкой можно было назвать строем. Размахивал саблей, да орал что-то невнятное. Вроде бы на китайском, но не разобрать было. Солдаты косились на него, не понимая ни слова.

— Наши-то хоть слушаются, — усмехнулся Фёдор.

Мы стояли за частоколом. Нанайцев и гольдов вообще видно не было, так хорошо спрятались.

— Пли! — крикнул Травин, когда первые ряды богдойцев подошли на сто шагов.

Грохнул залп. Десятки стволов выплюнули дым и свинец. Передние ряды дрогнули, попадали. Но остальные шли дальше, переступая через убитых. Их допотопные ружья рявкнули в ответ. Пули защелкали по бревнам, высекая щепки.

— Береги патроны! — крикнул Травин. — Бей наверняка!

Я прицелился в офицера, снял его. Стоящий рядом Григорий положил следующего. Я вдруг понял, как скучаю по револьверу. Но богдойцы лезли и лезли. Они явно боялись брызжущего слюной британца куда сильнее, чем нас.

И тут раздался свист, от которого даже у нас, привычных, заложило уши. Травин подал сигнал местным. И в ту же секунду с фланга ударили союзники. Нанайцы и гольды даже не потрудились выйти из леса. Смертоносный рой стрел взвился в небо, а потом ударил в богдойцев. Местные били метко, с пятидесяти шагов попадали в лицо. Богдойцы заметались, пытаясь перестроиться, да было уже поздно.

— Открывай ворота! — заорал Травин.

Мы бросились вперёд. Я на ходу выхватил шашку и успел заметить, как британец разворачивает коня, пытаясь уйти. Рядом со мной, словно из ниоткуда, появился Дянгу. Он метнул нож с поразительной для старика прытью. Британец дёрнулся, схватился за плечо и вывалился из седла.

— Живым бери! — крикнул я Григорию.

Григорий подбежал, прижал британца к земле. Тот рычал, вырывался, но Григорий держал крепко.

— Вяжи его, — бросил я и побежал дальше.

Бой кипел по всему берегу. Казаки рубились с богдойцами, нанайцы и гольды наконец показались из леса. Вооруженные ножами и копьями, они вгрызались во фланг вражеского войска. Впрочем, мы так ловко смутили и без того дряблые ряды богдойцев, что слова «фланг» и «войско» можно было уже посчитать за жестокую иронию.

Я рубил, колол и отбивался. Всё смешалось в одно сплошное месиво. Только когда враги побежали, я остановился, тяжело дыша.

— Отходят! — заорал кто-то.

Богдойцы бежали по берегу, бросая оружие, топча друг друга. Нанайцы и гольды преследовали их, стреляли в спины.

— Вперёд! — крикнул Травин. — Не дайте им опомниться!

Бой кончился к обеду. Мы прижали богдойцев у самой воды, а когда те сдались, указали шашками на джонки. Дорезать тех, кто уже стоит на коленях, не по-казачьи. Мы не позволили им погрузить в джонки ничего ценного. Всё, что осталось в лагере, теперь принадлежало нам. Спасли немногочисленные оставшиеся богдойцы только свои lives.

— Трофеи собирайте, — распорядился Травин. — Всё, что ценное, в общий котёл. Лошадей уводите аккуратно.

Казаки пошли по полю, собирая ружья, патроны, ножи. Кто-то нашёл кошелёк с монетами, кто-то — серебряный перстень. Я первым делом отправился на полевую кухню и отыскал-таки настоящие сокровища. Специи. И жасмин, и кардамон, и перец, и гвоздику, и бадьян, и имбирь с корицей.

Следом я направился к самому ценному пленнику. Британец сидел у дерева, связанный по рукам и ногам. Рядом стоял Дянгу, поигрывал ножом. Григорий курил, сплевывая кровь.

— Как звать? — спросил я по-русски.

Британец усмехнулся, ответил с акцентом, но чисто:

— Bloody hell, you son of a whore! Christ Almighty! You filthy, bloody bastards! You've thrown in your lot with those slit-eyed savages and let them lay hands on an officer of Her Majesty!

— Что говорит? — переспросил Дянгу так, будто бы я понимал британца.

— Ругается, — пожал плечами я.

— Так долго? — с сомнением произнёс Григорий.

Тут британец плюнул в Дянгу, за что сразу же получил от меня сапогом в нос. Это привело офицера Её Величества в чувство.

К нам подошёл Терентьев. Он с интересом наблюдал за происходящим, даже посмеивался.

— Вань, ты по-английски хорошо понимаешь?

— Ну чуток, — пожал плечами Терентьев. — Ху ар ю, сон оф, а бич?

Британец разразился новой порцией ругательств. Но в пожилых людей больше плевать не осмелился, поэтому и мы решили к лишнему рукоприкладству не прибегать.

— Вот ар ю дуинг хир? — продолжал Терентьев.

Британец помолчал, потом кивнул в сторону своей седельной сумки. Гриша высыпал содержимое на землю. Мы разобрали патроны для револьверов, Терентьев забрал хорошую трубку из слоновой кости и кисет табака. А потом мы заметили карту. Развернув её, обнаружили неплохо зарисованные богдойцами местные сопки и реки. И много крестиков.

— Здесь, — сказал Дянгу, тыкая пальцем в один из крестиков. — Золото. Старики говорили.

— Голд? — переспросил Терентьев у пленника.

— Bloody hell! What else, you idiot?

— Сдаётся мне, какой-то мандарин решил самоуправством заняться. Связался с британцем, раз он всё ещё Их Величество поминает, отдал ему свои войска за долю. И отправил сюда, золото мыть, — заключил я.

— Травину доложим, — кивнул Терентьев. — Звучит складно.

Трофеи мы делили до вечера собравшись уже всей гурьбой в лагере. Пушки богдойские — три штуки — на барбакан установили. Ружей на бережку осталось штук двести, но все старые, фитильные. Терентьев покрутил одно в руках, да плюнул.

— Дрянь, а не ружья. Пока фитиль запалишь, тебя три раза убьют.

— Порох у них тоже плохой, — добавил Гаврила Семёнович. — Слабый. Надо с нашим мешать, чтоб нормально бил.

— Мешать будем, — кивнул Травин. — Всё пригодится.

Нанайцы и гольды взяли свою долю неплохими стрелами и луками, да богдойскими ножами. Монеты дурацкие китайские, с дырочкой в центре, мы решили сгрузить в общий ларец. На случай, если богдойцы в следующий раз приплывут торговать.

Гриша и ещё несколько наших урвали себе офицерские флакончики с нюхательным табаком. Травин нашел ларец с каким-то китайским домино, чему очень радовался. Но поскольку играть в это домино умел только он и Терентьев, веселье его было недолгим.

А когда я вернулся в свою землянку, обнаружил там спокойно сидящую на кровати Умку.

— Есть хочу, — только и успела сказать она.

Я не сдержался, рванулся к девушке и заключил её в объятия.

— Да ладно тебе, железный человек, — засмеялась Умка. — Не померла же.

— Я так рад, что обошлось…

— Был бы рад, уже бы накормил, — буркнула Умка, и только тогда я, со смехом, выпустил её из объятий.

— Сейчас соображу что-нибудь, — улыбнулся я.

— Только с мясом! — пригрозила мне пальцем девушка. — У нас с тобой долгий разговор будет послезавтра.

— А почему послезавтра?

— Хэнгэки сказал, — Умка вдруг стала очень серьёзной. — Что завтра тебя опасность поджидает. Так что я с тобой пойду.

Наутро, когда лагерь пришел в себя после боя, Травин отправил меня на разведку. Нужно было найти место, отмеченное на карте, да проверить, что там за золото. Гриша и Федя вызвались со мной. Дянгу мы взяли как проводника. Умка же и вовсе никого и ни о чём не спрашивала. Просто молча собралась в дорогу.

— Точно сейчас не хочешь поговорить? — спросил я её перед выходом.

— Помрёшь, обсуждать будет нечего, — усмехнулась она. — А живой останешься, двойная радость.

— Разговор-то хоть приятный будет?

Умка только подмигнула и ущипнула меня за щеку. Больше эту тему и не поднимали.

Тропа вела сперва вдоль Зеи, потом в сопки. Места эти были дикие, даже местными почти не хоженые. Лес стоял стеной, пару раз даже приходилось браться за пальму, чтобы прорубиться через мощные кустарники. Пальмы нам вручили как раз нанайцы — это такие широкие ножи с берестовой рукоятью. Не мачете из фильмов, конечно, но всё равно спасает.

Дянгу вёл уверенно, поглядывая временами на карту.

— Места заповедные, — показал он на приметный валун. — Старики не зря поставили. Хищные духи возле золота всегда живут.

Мы шли весь день, а к вечеру уже вышли к речке. Мы начали спускаться к воде, когда Григорий вдруг замер и показал рукой.

У кромки леса, на камнях, лежало тело. Чёрт его знает, как тут оказался, но на местного он похож не был. Одежда превратилась в кровавые клочья, да и от тела мало что осталось. Рядом валялись ружье и пустая торба.

— Недавно, — сказал Дянгу, подходя. — Кровь не засохла.

Я подошёл ближе. Раны были жуткие.

— Амба, — произнес шепотом Дянгу. — Тигр. Охотники боятся в эти места ходить.

Умка вдруг взяла меня за руку. Пальцы у неё были холодные.

— Он рядом, — тихо сказала она.

Я посмотрел на неё, потом на тайгу. Там, в темноте, что-то шевельнулось.

— Золото рядом, — сказал Григорий. — Неужели назад пойдём?

И тут из чащи донёсся мощный рык.

Мы замерли, и рык повторился ближе.

Дянгу медленно, не делая резких движений, потянулся к костяному амулету на своей груди. Я вытащил из кобуры револьвер. И тихо поблагодарил Бога за то, что британец вчера щедро поделился патронами.