Казачий повар. Том 2

Глава 17

Хунхузы. Совсем не такие, как многочисленная орда, что мы отравили зимой. Это были опасные лесные бродяги, выслеживающие по тайге старателей. И они обнаружили наш лагерь.

Хуже всего было то, что Гаврила Семенович и Терентьев, согнувшиеся в три погибели над промывочным желобом, были увлечены работой и ничего не слышали в шуме воды.

Их заряженные штуцера одиноко стояли в пятнадцати шагах, прислоненные к стволу старой сосны.

Один из хунхузов, бандит с с несколькими шрамами на лице, сделал бесшумный прыжок. Он вскинул над склоненной широкой спиной Гаврилы Семеновича хищно сверкнувший в лучах заката дао. Еще мгновение — и голова урядника скатится прямо в золотоносный желоб.

Мой револьвер лежал в походном мешке у палатки. У меня в руках была только тяжелая деревянная поварская ложка-веселка, а до бандитов было добрых тридцать шагов. И ни у кого из наших не было шанса успеть к ружьям.

Непросто метнуть ложку с такого расстояния, но у меня вышло. Сделав широкий замах, я отправил по дуге увесистый кусок дерева. Веселка, вращаясь, ударила хунхуза по руке с саблей. Совершенно опешивший от внезапного удара, бандит не выпустил оружия, но момент для тайной атаки был упущен. Урядник посмотрел наверх и тут же сдернул неприятеля с возвышенности. Навалившись всем своим весом, он опустил хунхуза головой в воду. Терентьев соображал чуть дольше, но и он не сплоховал: принял удар другого бандита на подвернувшееся под руку ведро с мокрым песком. Противники все еще могли одолеть нас числом и я метнулся к оружию.

Атакующие не ожидали столь яростного отпора от, как они думали, старателей и на несколько секунд потерялись, но тут же попытались окружить Гаврилу Семеновича, который еще держал противника в воде. Два выстрела грохнули почти одновременно. Иван и я добежали до штуцеров. Один хунхуз закричал и схватился за ногу, а другой замертво рухнул в воду.

— Гаврила, кончай с ним, — закричал Терентьев. Урядник ткнул кулаком под воду в сторону головы хунхуза, и, подхватив дао, стал осторожно отступать к нам.

Противники, настроившись на легкую поживу, но потерявшие половину своих, рванули в глубину леса изо всех сил.

Умка подбежала ко мне и прошептала:

— Железный человек, надо возвращаться в лагерь. Красные пираты малой ватагой не ходят. Разведчики это были, они к своим выйдут и с сильным отрядом вернутся. Не добыть здесь больше золота!

Собирались мы второпях, взяв из палатки только оружие, еду и собранное золото. Путь назад был напряженным. Мы шли, ежесекундно ожидая засады, не разводя костров и сжимая штуцера до побеления костяшек.

Но когда мы, измотанные, поднялись на сопки, с которых можно было увидеть наш родной частокол, то замерли как вкопанные.

Острог гудел, как улей перед роением. Ворота распахнуты настежь. На плаце, поднимая пыль, толпились люди — не казаки и не бородачи-старообрядцы.

Двор гарнизона был забит крестьянскими телегами с наваленным в них добром. То там, то здесь вспыхивали цветастые бабьи юбки, кричали младенцы, мычали коровы. Временами к этому добавлялась звонкая отчаянная брань с сильным рязанским говором. В центре плаца схватившегося за голову сотника Травина осаждала плотная толпа мужиков в крестьянских армяках и лаптях.

— Чего это там? — ошарашенно протянул Федор, опуская ружье. — Кто это?

— Переселенцы. Муравьев же обещал крестьян прислать до посевной, чтоб гарнизон на самообеспечение посадить. — мрачно процедил Гаврила Семенович. — На барже пришли. Милютин тогда всех гонял, никому до них дела и не было.

— А почему они все в частокол набились, как сельди в бочку? Им же землю вниз по течению определили…

Мы спустились с сопки и протиснулись в ворота. Гвалт стоял невообразимый. На нас, живших неделю в глухой тайге, крестьяне смотрели с большой опаской, отходя поодаль.

— Травин! Михаил Глебович! — прорвался сквозь толпу Гаврила Семенович. — Кто сюда табор привел? Почему телеги внутрь завели⁈

Травин поднял на нас ввалившиеся от недосыпа глаза. Он выглядел так, будто сам все это время тоже отбивался от хунхузов голыми руками.

— Гаврила, Жданов… Вернулись. Слава Богу, — выдохнул сотник, вытирая пот со лба. Затем он обреченно указал на толпу крестьян. — А это, братцы, беда почище китайских пушек и столичных ревизоров.

К нам протолкался крепкий рыжебородый мужик в хорошем суконном кафтане. Видимо, староста переселенцев.

— Ваше благородие, защиты просим! Мы теперь за частокол ни ногой! — закричал он, потрясая в воздухе зажатой шапкой. — Нас государь-император на вольные земли отправлял пшеницу сеять. А земля-то не пустая!

— Да что случилось-то? — нахмурился я. — Почва там нормальная, потоп сошел.

— Да пес с ней, вскопаем-вспашем! — рыжий староста повернулся ко мне, приняв меня за такого же начальника как Травин. — Мы добрались, разгрузились. Чуток деревьев свалили на доски, да пни пожгли. А из леса на нас как выскочат дикари! Как лешие, ей богу! В шкурах, лица размалеваны. Ничего не говорили, не кричали, сразу из луков бить начали! Двух коней положили, телегу с посевом опрокинули, мужику Власу плечо пропороли!

Внутри меня все похолодело.

— Где рубить начали? — резко спросил я, выступая вперед. — На стрелке? Там, где быстрая река в мутную воду впадает, там еще берег высоко вздымается?

— Там, да, там. Землемер в Иркутске мне объяснил, да нарисовал, чтобы я понял и остальным рассказал. Хорошая, мол, там земля, родящая! — закивал староста. — И лес рядом знатный стоял, пихты да дубы!

Скверно дело, очень скверно. Я переглянулся с Гаврилой Семеновичем, урядник тоже понял.

Столичные и иркутские чиновники, никогда не бывавшие на Амуре, распределили переселенцам наделы, смотря лишь на ровный рельеф. Но широкая стрелка у слияния рек не могла быть пустой землей. Это важное место для здешних племен: орочей, гольдов и манегиров. Сюда они испокон веку приходили на лето, чтобы бить калугу на мелководье, заодно шла большая торговля. А в рощах под теми самыми вековыми дубами стояли их родовые тотемы-сэвэны. Местные племена, с которыми мы всю долгую зиму выстраивали хрупкий мир… И теперь на их землю пришли чужаки с какими-то нелепыми бумагами, осквернили священное место, топорами и огнем без разбору уничтожая рощу на корню.

— Сотник, давай солдат! Прикажи пушки выкатывать! Перебейте дикарей, они же житья нам не дадут. — не унимался староста.

Травин, слышавший все это не в первый раз, сжал кулаки так, что затрещала кожа на перчатках.

Не защитим крестьян — Муравьев отдаст нас под трибунал отправит за срыв государственной колонизации. Местных прогоним, так тайга вспыхнет. Мы-то здесь год, а они всю жизнь по лесам ходят. Перережут нам снабжение, прикопают ручьи и все: ни мы, ни уж тем более поселенцы долго не протянут. В лоб бить не станут, так по одному вырежут.

Слепая бумажная бюрократия столкнула нас лбами с нашими соседями, поставив фронтир на грань беспощадной резни. И расхлебывать эту кашу предстояло нам.

— Пушки ему выкатывай, — мрачно процедил Гаврила Семенович, сплевывая под сапоги рыжему старосте. — Ты, брат, тайгу не видел, в тайге не жил. От пушек рысь ухом не поведет, а вот осиное гнездо разворотишь знатно.

Травин поднял руку, призывая к тишине. Гвалт на плацу немного стих.

— Не надо пушек, — отрезал сотник. — И солдат на местных не поведу. У меня люди из-под лихорадки только встали, а теперь вашими усилиями мы и вовсе можем без провианта остаться.

— Так что ж нам, ваше благородие, помирать прикажете⁈ — взвыла из толпы дородная баба. — Мы казенные люди! Нас сам батюшка-царь прислал!

— Царь в Петербурге, а вы на Амуре! — отрезал Травин. — Значит так. До разрешения спора всем сидеть в остроге. Ночевать в телегах да сараях. За частокол носа не высовывать!

— Архип! — на зов Травина из толпы старообрядцев вышел бородатый староста, хмуро оглядывая приезжих «никонианцев». — Тесни своих. Баб с младенцами размести по избам, выдай хлеба из общего котла.

— Выдам, Михаил Глебович. Только нашим не всем понравится, — проворчал старовер, но спорить не стал. За частокол он не ходил, но понимал наши тревоги и угрозу таежной осады.

Травин повернулся к нам.

— Гаврила, Жданов. Ко мне в «канцелярию». Живо.

Мы сидели в спертом воздухе кабинета. Травин нервно раскуривал трубку.

— Я Муравьеву рапорт отправлю, конечно, — начал он, выпуская густой дым. — Напишу про слепых землемеров. Но пока до Иркутска доберутся, пока ответ придет… это месяц, а то и два. Сеять-то сейчас надобно. Да и не прокормим мы их в остроге.

— Выгнать их на другой участок? — предложил Терентьев, прижимая ко лбу мокрую тряпку. — Ниже по течению полно места. Дать им земли у подножия сопок, там и гнуса поменьше, и местные беспокоить не станут.

— Не все так просто, Иван, — покачал головой Гаврила Семенович. — Крестьянин упертый. Ему в бумаге с гербом нарисовано «селиться на стрелке рек», он там и будет селиться. Для него бумажка с подписью главнее любой стрелы в заднице. Силой их погоним и разговоры пойдут, что казаки лучшие государевы земли себе взяли.

— Местные просто так не уступят, — вставил я. — Они там сэвэны от века ставили. Таких делов поселенцы натворили…

Травин тяжело вздохнул и посмотрел на меня.

— Митя. Зиму мы пережили, потому что ты с этими их старейшинами, с духами этими… общий язык нашел. И сейчас очень нужна твоя дипломатия.

— Вы предлагаете мне с ними договориться?

— Приказываю, — Травин вперил в меня тяжелый взгляд. — Бери Дянгу, бери кого хочешь. Узнай, кто именно на крестьян пошел. Орочи это одно, хуже, если гольды или манегиры. Извинись за наших, золота предложи. Но сделай так, чтобы нашим пахать разрешили, чтобы крови больше не было.

Я кивнул. Задача была невыполнимой, но выбора не оставалось.

Через час я в чистой рубахе стоял у ворот. Со мной был верный Гришка, чью раненую руку заново перебинтовали, старый следопыт Дянгу и Умка. Барса пришлось запереть в землянке. Пугать Амбой разозленных защитников рощи было бы верхом глупости.

Мы шли пешком по свежепродавленной колее в сторону стрелки и ровной террасы на слиянии Зеи и Амура.

Горелым лесом начало тянуть задолго до того, как мы вышли к месту боя. Зрелище было удручающим. Переселенцы торопясь обустроиться, успели наделать дел. Большой кусок прекрасной дубовой рощи был обезображен. Вековые деревья срублены, пни слабо дымятся. В нескольких местах разрыты ямы, то ли под землянки, то ли уже под основательные избы.

— Сильно глупые, — прошептала Умка, прикрывая рот ладонью. Ее синие глаза были полны ужаса. — Духам реки некуда идти будет, отдыхать не смогут.

— Стой! — резко скомандовал Дянгу, вскидывая ладонь.

Мы замерли. Из-за поваленного бесшумно выросли три фигуры.

Совсем не похоже на орочей. Выше ростом, лица шире и скуластее. Одеты в куртки из выделанной рыбьей кожи, узоры на них незнакомые. Луки побольше привычных охотничьих, с какими-то роговыми накладками.

— Манегиры, — одними губами произнес Дянгу. Самое воинственное, хотя и немногочисленное племя.

К нам двинулся рослый воин с лицом, раскрашенным сажей и охрой. Недобрый взгляд остановился на мне.

— Никан? (Китаец?) — с явной угрозой бросил он.

— Орочо! (Русский!) — погромче ответил я, вспоминая то немногое, чему успел научить меня Дянгу. Я поднял пустые руки ладонями вверх. Это хорошо, что говорить готовы, а не сразу стрелять начали.

Гришка за моей спиной недовольно сопел, но за револьвер не брался.

Манегир не опустил лук. Он произнес что-то, из знакомых слов я понял только Амба (тигр) и Буни (мир мертвых).

Дянгу подумал и перевел на ухо:

— Он говорит: новые люди с железом пришли и убили деревья. Испортили рощу великой рыбы Калуги. Хуже богдойцев, хуже хунхузов. Если до следующей луны те люди не уйдут отсюда насовсем, манегиры начнут на них охоту как на дичь.

— Переведи ему, Дянгу, — я сделал шаг вперед. — Скажи ему: люди, которые пришли не воины. Они пришли издалека, они не знают законов тайги. Они не хотели осквернять ваши земли, их послал жить сюда белый царь. Мы просим мира и предлагаем виру за нанесенный ущерб.

Я медленно отвязал от пояса кожаный мешочек с золотым песком, который мы намыли на ручье, и положил его на землю перед воином.

Манегир едва глянул на желтый металл и презрительно сплюнул.

— Он говорит: золото не оживит дуб, золото не успокоит духов, — переводил Дянгу и голос его дрожал. — Белый царь далеко, а стрел у них без счёту. Мы должны уйти.

Воин свистнул, подражая птичьей трели. Отовсюду начали подниматься люди с раскрашенными лицами. Их было много, воинов и охотников, бьющих без промаха. Мы уже на подходе сюда были взяты в кольцо.

Гришка задергался, борясь с желанием выхватить шашку.

— Не надо, Гриша, — зашипел я. — Положат всех в секунду.

Дипломатия осложнилась. Золото у местных ценилось невысоко. И уж тем более его не станут брать после такого святотатства.

Я лихорадочно соображал. Нужно было что-то, что они поймут. Что-то, общее для всех племен.

И я вспомнил.

— Дянгу, — глядя прямо в глаза манегиру-переговорщику, сказал я. — Спроси: кто здесь большой шаман? Кто всегда говорит с духом Калуги?

Следопыт перевел. Воин нахмурился и очень резко ответил.

— Шаман стар. Шаман сидит в чуме, говорит про «огонь в животе» и не ходит к воде, — перевел Дянгу. — Уже много лун так.

Огонь в животе… несколько месяцев. Язва, гастрит, рак, или банальное несварение из-за возраста и грубой еды.

— Скажи ему, — мой голос окреп. Я нащупывал нить. — Скажи: я не только воин белого царя. Я могу кормить духов и лечить людей. Я попробую потушить «огонь в животе» их шамана.

Дянгу перевел. Стоявшие неподалеку манегиры заволновались. Воин перед нами опустил лук.

— Он думает, что ты лжешь. Шаман сам лекарь, к шаману приходили другие лекари, но все они были бессильны. Не сможешь помочь шаману и с тебя кожу живьем сдерут, бубен из нее сделают, да в него стучать будут, когда на лагерь пойдут.

— Я согласен, — твердо ответил я.

— Митя, ты сдурел⁈ — взмолился Гришка. — На большой земле в больницах такое не лечат. Они же тебя на ремни пустят!

— Если я этого не сделаю, они начнут баб и детей резать, что за частокол выйдут, Гриша.

Я повернулся к воину.

— Веди меня к шаману. Другие тоже пойдут. И скажи, чтобы железный котелок принесли.

Манегир долго смотрел на меня. Затем кивнул, резко развернулся и зашагал вглубь оставшейся части леса, не оглядываясь.

Мы двинулись следом, помня о десятке-другом лучников, которые на нас смотрели. Дипломатия закончилась, началась опасная игра, ставкой в которой была моя жизнь, а игральной костью — мое кулинарное искусство.

Стойбище манегиров находилось в глубине пойменной тайги, поселенцы никогда не дошли бы сюда на своих телегах. Здесь были не только юрты, но и добротные, крытые толстой берестой, полуземлянки, окруженные кучей сушилен на высоких сваях.

Мы шли прямо в центр. Весь путь нас провожали глаза, в которых смешался страх и жгучая ненависть. В воздухе запах рыбы смешивался с вонью сушащихся шкур.

Вождь откинул тяжелый полог большого чума, украшенного черепами росомах, и жестом велел мне войти. Умка и Дянгу вошли, а Гришку оставили снаружи.

Внутри было душно и темно. Под ворохом шкур, скрючившись, лежал старик. Морщинистое смуглое лицо, похожее на кору тех самых столетних дубов, сейчас было бледно. Он еле слышно стонал, прижимая костлявые руки к животу.

Рядом была молодая женщина. Она пыталась напоить старика каким-то темным отваром с резким запахом. Старик давился, и жидкость пачкала седую бородку.

Я опустился перед ним на колени, откинул шкуры. Осторожно отвел руки и прощупал живот. Женщина пыталась протестовать, но Дянгу сказал что-то, и она отступила, внимательно смотря за всем, что я делаю. Живот старика был тверд как доска, мышцы напряжены. Очаг боли лежал чуть ниже ребер.

Симптомы были очевидны до банальности. Это была запущенная язвенная болезнь, вызванная грубой пищей. Шаман с юности не видел ничего плохого в холодной вяленой оленине, сырой рыбе, а в голодные годы перебивался корой. Диета, которую выносил молодой организм, проложила прямой путь к болезни в старости.

Отвар, что пыталась давать ему женщина, обычно облегчал боль, но для измученного желудка такое лекарство обращалось в яд.

— У него там все, как открытая рана, — тихо сказал я Умке. — Ему нужна обволакивающая пища. Как мазь, что успокаивает ожог.

— У нас есть овсяная мука в лагере. Можно сварить кисель с травами, — предложила анкальын.

— До лагеря несколько часов ходу. Времени нет. — я покачал головой. — Нужно что-то местное. Найдутся ли у здесь кедровые орехи? А еще свежая чистая вода и пестик со ступкой.

Дянгу быстро перевел сопровождающим. Через несколько минут передо мной стоял тканевый мешочек, доверху наполненный крупными кедровыми орехами.

Моя магия опиралась на естественные свойства еды. Кедровый орех — это полезные масла, витамины, микроэлементы. Даже небольшим количеством наешься досыта. Но в сухом виде орех груб — болеющий желудок не станет трудится, расщепляя его. Зато из ореха можно сделать «кедровое молоко» — оно станет для желудка лучше любых лекарств этого времени.

Я засучил рукава и принялся за работу. Горсть орехов прямо в скорлупе отправилась в каменную ступку. На результате это не скажется, время сэкономит. Делать все нужно было очень тщательно: разбивать и давить ядрышки вместе с тонкой пленкой до маслянистой кашицы. Ступка уже влажнела от кедрового масла.

— Воды. Теплой, не кипяток, — попросил я.

Я сгреб растолченную кедровую массу в чистый котелок, залил теплой водой и начал интенсивно вымешивать деревянной лопаткой. Нагретая вода приняла в себя полезные вещества и окрасилась в молочно-белый цвет. Оставить бы это на до заката, чтобы всю пользу из орехов вытянуть…

Затем я взял кусок чистой холстины, какими бульон очищаю, и процедил получившуюся жидкость, тщательно сдавливая жмых.

В деревянной пиалке оказалось несколько глотков теплого и приятного как сливки растительного молока со сладким кедровым ароматом.

— Помоги приподнять его, — сказал я Дянгу.

Следопыт поддержал старика за плечи. Я поднес пиалу к бледным губам.

— Пей. Это не огонь. Это успокоит, — Слов он не поймет, даже если услышит, но голос должен выражать уверенность.

Шаман, не открывая глаз, сделал судорожный глоток, ожидая горечи обезболивающего отвара. Но ее не было: мягкая обволакивающая жидкость коснулась горла старика. Глаза открылись и второй глоток он сделал, жадно припав к краю чаши.

В чуме висела тревожная тишина, напряжение никуда не делось. Вождь манегиров и женщина стояли, не шевелясь. Гришка о чем-то заговорил с охранниками.

Прошло около часа. Дыхание шамана начало выравниваться, судорога ушла, и он наконец уснул, не страдая от чудовищной боли. Маслянистая влага кедрового молока покрыла разъеденные стенки желудка спасительной пленкой, прогоняя боль.

Женщина в чуме осела, плача от облегчения. Вождь манегиров, который выбрал разговор вместо атаки исподтишка, смотрел на меня сверху вниз нечитаемым взглядом. Лук и колчан легки к стенке жилища. Это был жест высшего доверия.

— Мудрая вода… — произнес вождь, коверкая и смешивая русский и язык орочей. — Белый повар сильнее шамана. Вылечил едой.

Я с трудом поднялся с колен. Напряжение последних часов спало, и только сейчас я понял, как ноет спина.

— Твоему отцу нельзя давать жесткое мясо, сухую рыбу и горький отвар. Только это молоко, рыбный бульон без костей и кашу, — устало перечислял я женщине, а Дянгу переводил. — Корми так неделю. Тогда он снова сможет выходить из чума и говорить с духами.

— Видишь, мы не хотим вражды. — Вождь кивнул, его глаза перестали смотреть на нас, как на добычу.

— Те люди с топорами и кострами пришли на землю предков, — медленно проговорил он, указывая в сторону реки. — Манегиры не уйдут никогда. Здесь наши столбы. Здесь рыба. Здесь кости предков.

— А мы не можем забрать крестьян. Белый царь приказал им жить здесь и сажать хлеб. — ответил я, понимая, что тупик никуда не исчез, даже если я спас шамана.

Но вождь поднял руку, прерывая меня.

— Земля велика, орочо. Не рубите лес там, куда ходит дух великой калуги. Земля там холодная, сильный ветер идет с сопок весной и осень. Ниже по течению есть равнина. Там ручей Олочи впадает в Амур, там нет леса, а трава густая, как женские волосы.

Я нахмурился, переваривая услышанное.

— Отправить крестьян туда? На равнину Олочи?

Вождь впервые за все время растянул губы в кривой усмешке.

— Белый царь далеко. Не увидит. Сажайте свою желтую траву на равнине Олочи. Мы не тронем ваших людей. А вы не тронете сэвэны и рощу Калуги.

Это был компромисс. Суровый компромисс. Перенести поселение верст ниже на десяток верст, но сохранить мир с манегирами и получить уж точно пустые пахотные земли? Травин изведет не один лист бумаги на объяснения, но это лучше, чем вереница могил на берегу.

— Мы согласны, — протянул я руку, и вождь, помедлив мгновение обхватил запястье сильной, мозолистой ладонью. — Мир на Амуре.

Когда мы вышли из чума, Гришка, все это время стоявший у входа, облегченно выдохнул и сплюнул.

Мы возвращались в острог как победители. Без единого выстрела мы остановили войну и нашли место для пашен. Кедровый орех оказался сильнее стали.

Вечером мы уже докладывали Травину обстановку. Сотник, выслушав о самовольном переносе крестьянской слободы, долго молчал, нервно барабаня пальцами по столу.

— Муравьеву так напишу, — наконец выдохнул он, берясь за перо. — Скажу, что на стрелке чернозем большой водой смыло, а на Олочи — благодать. Может поверит, может нет, но победителей не судят. Мужиков завтра же с обозами туда отправим. За манегирами тоже посмотреть стоит. Жданов… ты в который раз из петли нас вытащил.

Он устало откинулся на спинку стула.

— Ступайте, братцы. Отдыхайте. Завтра тяжелый день. Сев начинается. А там и до большой стройки недалеко. Острог разрастается, скоро тут настоящий город встанет.

Мы вышли на свежий весенний воздух. Лагерь уже утихомирился, узнав, что никто не начнет резать поселенцев. Крестьяне выпустили пастись лошадей и варили кашу на кострах.

Я глубоко вдохнул запах дыма, цветущей черемухи и теплой земли. Весна на Дальнем Востоке была короткой, но бурной. Угрозы были позади, впереди была только тяжелая созидательная работа. Жизнь налаживалась.

Я подошел к своей землянке. Освободившийся Барс радостно прыгнул мне на грудь всем своим весом, едва не повалив в грязь. Я потрепал мощную холку зверя, улыбаясь.

Но моя улыбка сползла, когда я поднял глаза на входную дверь землянки.

В дубовую дверь вогнали охотничий нож. А под лезвием белел лоскут парусины.

На ткани кривыми печатными буквами, выведенными чем-то подозрительно похожим на кровь, было написано всего два слова:

«ТЫ СЛЕДУЮЩИЙ».