Казачий повар. Том 2

Глава 10

Гаврила Семёнович сидел в седле прямо, как на параде. Только пальцы, сжимавшие поводья, напоминали пальцы мертвеца. Нанайцы ждали. Их луки не дрожали, стрелы смотрели нам прямо в лица.

Я перевёл дух. Воздух обжег легкие.

— Шашки в ножны, орлы. Оружие не подымать. У нас раненые, — хрипло, но так, чтобы слышали все наши, скомандовал урядник.

Гришка глухо выругался сквозь зубы, но руку с эфеса убрал. Иркутские позади нас замерли. При таком раскладе любой резкий жест означал верную смерть. Мы были отличными мишенями на белом снегу, даже если бы попытались бежать.

Старший из нанайцев сделал неуловимый знак рукой. Двое подошли к нам, жестами приказывая спешиться. Спорить было глупо. Мы слезли в глубокий снег. Гаврила Семёнович держался гордо, будто это мы брали их в плен, а не наоборот. Я похлопал Буряточку по шее, безмолвно прося стоять смирно.

Нас повели к огням чужого лагеря. Лошадей тянули следом. Семён Иванович шёл сам, поддерживая обмороженного парня и стиснув зубы от боли в своей покалеченной руке.

Лагерь захватчиков оказался больше, чем мы думали. В лощине между сопками, надёжно укрытые от таёжного ветра, горели три больших костра. Вокруг суетились люди: китайцы в стеганых куртках, несколько оборванных эвенков и нанайцы, явно отбившиеся от своих родов и променявшие традиционный уклад на звонкую монету. Разношерстная банда, объединённая жаждой незаконного северного золота.

У самого большого костра, на брошенных прямо в снег добротных шкурах, сидели двое белых. И это точно были не наши пленники.

Оба с заросшими густыми бородами, в тяжёлых собольих шапках и дорогих полушубках. Рядом с ними лежали длинноствольные штуцера с оптическими прицелами. Это невиданная роскошь для здешних мест. Завидев нас, один из них, широкоплечий рыжий детина с шрамом через всю щёку, лениво поднялся и пнул сапогом полено в костер.

— Well, well. Look what the cat dragged in. Русские солдатики. Заблудились в лесу?

— Протянул он с густым, лающим акцентом, который я уже научился распознавать.

Второй, худой и желчный, с трубкой в зубах, даже не встал. Только хмыкнул, поправляя плед на коленях.

— Британцы. Вот так встреча на Амуре. Наёмники или вольные стервятники, — процедил сквозь зубы Гаврила Семёнович.

Я сразу всё понял. Перемирие с даламой касалось только регулярных богдойских войск. А этот сброд, финансируемый, вероятно, из карманов Ост-Индской компании или жадных до наживы иностранных дельцов, пришёл мыть золото нелегально. Им не было дела ни до Империи Цин, ни до русских.

Один из нанайцев-наёмников подошёл к рыжему британцу и что-то гортанно доложил. Англичанин кивнул, скривив губы в презрительной усмешке.

— Мы никого не звали в гости. Наше золото. Наша земля. А вы — мертвецы, — сказал рыжий по-русски, коверкая слова так сильно, что приходилось вслушиваться.

Он кивнул своим людям. Китайцы с фитильными ружьями грубо затолкали нас к поваленому стволу дерева, вдалеке от спасительного тепла костров. Руки связывать не стали, в такой мороз это и не требовалось. Холод сковывал надёжнее любых верёвок.

— Что делать будем? — Шепнул Гришка, прижимаясь плечом ко мне.

— Ждать. Патроны они на нас тратить не хотят. Думают, к утру сами околеем. А лошадей и снаряжение заберут чистенькими, — так же тихо ответил Гаврила Семёнович.

— До утра мы не доживём, — прохрипел Семён Иванович. Обмороженный иркутский парень рядом с ним уже начинал терять сознание, его голова безвольно свесилась на грудь.

Я огляделся. Моя походная сумка, снятая с седла Буряточки, валялась в нескольких шагах, её небрежно швырнул один из китайцев. Котелки, сухари, заварка, медвежий жир — всё было там. И тут под тулупом, на самом сердце, вдруг потеплело. Амулет Умки. Маленькие косточки в кожаном мешочке словно пульсировали слабым, но настойчивым жаром.

Я неуклюже поднялся на затекших ногах. Один из стражников тут же вскинул ружьё.

— Эй! — крикнул я, обращаясь к рыжему британцу, который уже разливал по кружкам что-то из плоской фляги. — У меня человек умирает. Дай развести маленький огонь и сварить чай. Или вы, просвещённые европейцы, боитесь безоружных и раненых?

Рыжий остановился. Перевёл взгляд на меня, потом на худую фигуру обмороженного парня. Что-то буркнул своему напарнику по-английски.

— Вари свою похлёбку, казак. Перед смертью не надышишься. Одно неверное движение, и мои люди прострелят вам головы, — бросил рыжий.

Мне пнули мою же сумку и позволили собрать немного хвороста неподалёку. Я развёл крохотный, почти бездымный костерок у поваленного ствола. Набил котелок чистым снегом. Руки почти не слушались, пальцы одеревенели, но я заставил себя работать.

В сумке лежал кирпич прессованного китайского чая, кусок старого медвежьего жира, горсть порсы и мука. Я собирался сварить затуран — густой, жирный бурятский чай, способный вернуть жизнь даже замерзшему в лёд человеку. Но мне нужно было не просто тепло. Мне нужно было чудо.

Снег в котелке растаял. Я бросил туда соль, отколол тяжелой рукоятью ножа кусок чёрного чая. Вода забурлила. На дно котелка я кинул кусок топленого медвежьего жира, дал ему разойтись, всыпал муку. Она обжарилась, став золотистой, и по местности поплыл густой запах сытости. Я бросил туда порсу и щепотку сушеной полыни и сонных трав, которые мне дал шаман Хэнгэки.

«Сил моим братьям, тепла в их жилы. Огня в их кровь. А тем, кто пришёл на нашу землю с жадностью… пусть их разум затянет тёмная пелена, — думал я, неистово помешивая варево деревянной ложкой. Я вкладывал в это движение всю злость, всю волю и всё желание жить».

Огонь под котелком вдруг полыхнул изумрудно-зелёным. На короткую долю секунды. Гришка, сидевший рядом, дернулся, широко раскрыв глаза. Иркутские незаметно перекрестились.

Удаган я в этот раз не увидел, но жар, исходящий от амулета Умки, стал почти обжигающим.

Запах все стелился. Это был густой, сладковато-пряный аромат, перекрывающий даже запах дыма. Наёмники-нанайцы начали оборачиваться. Они сидели на морозе уже несколько часов, и их собственные скудные пайки не шли ни в какое сравнение с этим запахом. Двое стражников с ружьями подошли поближе, жадно поводя носами.

— Готово, — едва слышно шепнул я.

Я налил первую кружку и протянул её Семёну Ивановичу. Тот обхватил её здоровой рукой, сделал судорожный глоток и замер. Я видел, как смертельная серость отступает с его скул. Следующая кружка ушла обмороженному парню, в которого мы вливали жидкость почти силой. Потом Гавриле Семёновичу, Гришке и остальным казакам.

Нас было немного, и когда все согрелись, в котелке оставалась почти половина густого варева. Я специально рассчитал так.

Один из наёмников-охранников не выдержал. Он подошёл, грубо ткнул меня древком копья в тулуп, жестом указывая на котелок. Я поднял руки, послушно отступая. Нанаец зачерпнул варево своей деревянной плошкой. Выпил. Довольно причмокнул. Что-то радостно крикнул своим. К нам подошли ещё несколько китайцев и пара эвенков из банды, отталкивая друг друга, чтобы зачерпнуть горячего жирного затурана.

Я сидел, привалившись к заиндевелому бревну. Внутри, по венам, тёк жидкий огонь. Смертельная усталость и ледяной холод исчезли без следа. Гришка рядом со мной так сильно сжал кулаки, что хрустнули суставы. Мышечная сила возвращалась, приумноженная в несколько раз.

А вот стражники…

Шаманская трава Хэнгэки и моя воля сделали своё дело. Разгоряченные казаки переварили зелье как целебный настой, а наёмники иначе. Первый охранник, выпивший гущи, вдруг тяжело осел на снег, клюнув носом. Его копьё с глухим стуком упало. За ним начал дико зевать и моргать второй охранник. Китайцы у соседнего костра, угостившиеся остатками, один за другим валились на бок, погружаясь в тяжёлый, неестественно глубокий и глухой сон.

Худой британец, сидевший поодаль, наконец заметил неладное. Он вскочил, выронив трубку, и схватился за винтовку.

— What the devil… Wake up! Вставайте, идиоты!

Но было поздно.

Гаврила Семёнович, в чьих жилах сейчас бурлила энергия затурана, двигался с нечеловеческой для его возраста скоростью. Он метнулся вперёд, подхватил падающее ружьё уснувшего охранника и с разворота ударил прикладом подоспевшего китайского наёмника. Гришка, рыкнув, как проснувшийся медведь, бросился на второго, сшиб его в сугроб.

Я вскочил. Амулет на груди обжигал кожу.

И в эту самую секунду из непроглядной темноты тайги, прорезая вой затихающего бурана, донёсся рёв.

Это не был просто рёв зверя. Это был звук, от которого содрогнулись могучие лиственницы и сжалось сердце. Амба. Дух тайги, с которым мы разминулись у пещеры.

Оставшиеся на ногах наёмники, услышав этот потусторонний рык, в панике побросали оружие. Для местных бродяг рёв Амбы был гласом самих духов, разгневанных предательством. Они бросились врассыпную, утопая в снегу, мгновенно позабыв и о золоте, и об англичанах, оставив нанимателей на произвол судьбы.

Рыжий британец вскинул свой дорогой штуцер, целясь в спину Гавриле Семёновичу.

Я прыгнул. Моё тело, подогретое чаем, послушалось. Я сбил громадного англичанина с ног за долю секунды до выстрела. Вспышка ослепила меня, а пуля ушла в тёмное небо, сбив еловую ветку. Мы сцепились в снегу. Рыжий был невероятно силен, от него разило виски, но сейчас в нём бился обычный гнев, а во мне — первобытная ярость. Я перехватил его руку, тянущуюся к засапожному ножу, выкрутил здоровенное запястье и коротко, со всей силы ударил его в переносицу.

Раздался хруст, и британец обмяк.

— По коням! Раненых в седла! — Заорал Гаврила Семёнович, укладывая последнего нападающего.

В лагере царил кромешный хаос. Стон побитого британца, храп мечущихся лошадей и страшное эхо тигриного рёва, медленно растворяющееся в холодной ночи. Гришка уже подвёл Буряточку. Лошади, как ни странно, слушались нас идеально, будто тоже чувствовали ту таёжную силу, что была разлита в воздухе.

Мы вскинули иркутских на крупы лошадей. Я подхватил брошенный рыжим новенький английский штуцер, военный трофей как-никак, и вскочил в седло.

— Живо! Уходим, пока они не очухались ото сна!

Мы вырвались из проклятой лощины диким галопом, прорубая себе путь сквозь поредевшие заносы. Буран, казалось, угомонился, расступаясь перед нами, словно кто-то невидимый — может, сам таёжный дух, а может, голубоглазая анкальын на другом конце тайги раздвигала для нас тучи.

Мы скакали до тех пор, пока кони не начали ронять с удил мыльную пену, но не останавливались. Удивительным образом никто из нас больше не чувствовал убивающего холода. Отвар согревал изнутри, не давая морозу ни единого шанса зацепиться за душу.

Когда впереди замелькали тусклые огни нашего частокола, небо на востоке уже начало наливаться холодным серым светом.

У самых ворот нас встретил Травин. Заиндевевший, не спавший, судя по впалым щекам, ни минуты. Рядом с ним переминался Терентьев, сжимая в руках заряженное ружье.

— Живые… Господи всемогущий, живые! — Выдохнул сотник, когда мы влетели в лагерь.

Мы спешились. Семён Иванович тотчас же захлопотал вокруг обмороженного парня, хрипло требуя чистого снега, бинтов и спирта. Гаврила Семёнович подошёл к сотнику и устало, но чётко отдал честь.

— Вышли, Михаил Глебович. Наткнулись на свору наёмников, во главе с двумя британскими шакалами. Знатно мы их там проредили. Половина дрыхнет непробудным сном, половина по тайге от страха бегает.

Я молча передал поводья Буряточки подоспевшему Игнату Васильевичу. Руки у меня тряслись, откат после дикого напряжения и кулинарной магии давал о себе знать, навалившись свинцовой тяжестью.

Я повернулся и медленно побрел к своей землянке. Откинув тяжелый полог, шагнул в спасительный полумрак.

В очаге мирно тлели угли. На раскинутых шкурах, свернувшись калачиком и крепко обняв подросшего полосатого тигрёнка, спала Умка. Её смуглое лицо было пугающе бледным, под глазами залегли резкие, темные тени. Она выглядела так изможденно, будто это она, а не мы, скакала всю ночь через ледяной ад. Я точно знал, чего стоило её эгге отогнать от нас смертельный буран и воззвать к тени великого Амбы.

Я опустился на колени рядом с ней, стараясь не скрипеть половицами. Но тигрёнок поднял лобастую голову, тихонько мяукнул, и девушка разомкнула тяжёлые веки.

Она посмотрела на меня своими невероятно синими глазами, слабо, но счастливо улыбнулась и потянулась рукой к моей щеке.

— Вернулся, железный человек, — еле слышно прошептала она.

— Вернулся. Куда ж я от тебя денусь, — ласково сказал я, сжимая ее прохладную ладонь.

На следующий день я решил проверить нашего пленного британца. Его стерегли строго. Травин понимал, что оставлять офицера вражеской короны без надзора нельзя. Дверь сарая всегда была заперта на тяжёлый засов, а у входа постоянно мёрз дневальный с ружьём.

В этот раз там стоял молодой иркутский казачок, притопывая валенками от холода.

Я подошёл к решетчатому волоковому оконцу сарая и заглянул внутрь. Британец сидел на охапке соломы, закутанный в рваный тулуп, накинутый поверх его испорченного щегольского мундира. Он похудел, щеки ввалились, но взгляд его льдисто-серых глаз оставался цепким и злым.

Увидев меня, он не отвел взгляда. Только губы скривились в подобии усмешки. Его закоченевшие руки были сложены на коленях, но мне на мгновение показалось, что длинные пальцы безостановочно что-то перебирают в рукаве. Что-то мелкое.

— Замёрз, Ваше Благородие? — спросил я по-русски, зная, что он хоть немного, да понимает.

Он промолчал, демонстративно отвернувшись к бревенчатой стене. Я пожал плечами и вернулся в кузницу. На душе почему-то скребнуло предчувствие беды, но переливающийся в тигле свинец быстро отвлек меня от мрачных мыслей.

Вечерняя заря догорела багровой полосой, уступив место густой, чернильной ночи. Буран, бушевавший несколько дней, унялся, но мороз ударил с такой силой, что, казалось, даже звёзды на небе заледенели и перестали мерцать.

Мы с Умкой ужинали в своей землянке. Подросший тигрёнок, которого девушка нарекла «Барсом» (впрочем, выговаривала она это забавно рыча) грыз мозговую кость у очага. В землянке было жарко, пахло травами и хвоей.

С лагерного двора не доносилось ни звука, кроме скрипа шагов дневальных на вышках. Все спали, измученные тяжелой дневной работой. Я тоже уже начал задрёмывать, прижимая к себе Умку, когда Барс вдруг перестал грызть кость.

Тигрёнок поднял лобастую голову, прижал уши к затылку и издал низкий, утробный рык. Он не смотрел на дверь, он смотрел куда-то сквозь бревенчатую стену.

Умка мгновенно открыла глаза. Сон сошел с неё так быстро, будто она и не спала. Девушка резко втянула носом воздух.

— Железный человек… — прошептала она, и в её голосе скользнул первобытный ужас.

Я вскочил, в одно движение натягивая поршни и набрасывая тулуп прямо на нательную рубаху. Рванул тяжелую дверь землянки на себя.

В лицо ударил не только обжигающий ледяной воздух. Вместе с ним в землянку ворвался едкий, удушливый запах горящей соломы и смолы.

Небо над северной частью лагеря пылало жёлто-багровым заревом.

— Пожар! Горим! Православные, горим! — мой голос сорвался на крик, разрывая ночную тишину.

Надвратный колокол, кусок подвешенного рельса, забился в истерике. Это караульный на вышке наконец заметил огонь. Из землянок и изб начали десятками выскакивать казаки, полуодетые, спросонья не понимающие, что происходит, хватаясь кто за ружья, кто за вёдра.

Я бросился к эпицентру зарева и похолодел.

Горели наши конюшни.

Большой деревянный сруб, под крышу набитый высушенным сеном и утеплителем из сухого мха, вспыхнул, как порох. Огонь уже облизывал стропила новой крыши, которую мы с Игнатом Васильевичем с таким тщанием выкладывали тесом всего неделю назад. Густой черный дым валил из щелей.

Внутри конюшни стоял невообразимый, леденящий душу гвалт. Лошади орали. Не ржали, не храпели, а именно кричали от смертельного ужаса, чуя огонь. Их копыта отчаянно били по деревянным перегородкам стойл.

У входа в подвал, где содержался пленный, валялся на снегу тот самый молодой иркутский казачок. Под его головой расплывалось темное пятно крови, а тяжелый навесной замок на двери сарая был сбит.

— Выпустил! Британскую гниду упустили! — завопил подоспевший Гаврила Семёнович, с ужасом глядя то на лежащего караульного, то на полыхающие конюшни.

Всё стало предельно ясно. Англичанин как-то сумел вскрыть замок. Возможно, выковал отмычку из украденного гвоздя или подпилил кольца. Он выбрался, ударил часового его же прикладом. Ему нужна была лошадь, чтобы уйти. Но пробраться в конюшни незамеченным через внутренний двор было невозможно. Тогда он поджёг запасы сена с задней стороны, со стороны леса, чтобы создать панику. Под прикрытием хаоса он срезал поводья стоявшей на внешней привязи дежурной лошади, перекинул через её круп седло и ушёл в спасительную тьму.

Но сейчас дела до беглеца не было никому.

— Лошадей! Спасайте лошадей! — не своим голосом закричал выскочивший в одних подштанниках и тулупе Травин.

Но подойти к полыхающему строению было почти невозможно. Жар стоял такой, что плавился снег под ногами в пяти шагах от стен. Казаки зачерпывали вёдрами снег и воду из колодца, швыряли в пламя, но это было как плевать в пасть дракону. Сухой ствол лиственницы горел страшно.

У входа метался Игнат Васильевич. Старик плакал в голос, пытаясь распахнуть широкие въездные ворота, но те заклинило разбухшим от жара деревом.

— Митя! Там жеребчики наши! Соколы! Буряточка! — кричал он мне, размазывая по покрытому сажей лицу слёзы.

Я не раздумывал. Выхватил шашку, подбежал к воротам и со всего маху рубанул по дубовому засову. Один раз, второй. Дерево треснуло. Гаврила Семёнович навалился плечом, и ворота со стоном распахнулись внутрь.

Оттуда вырвался клуб такого плотного дыма, что мы рухнули на колени, задыхаясь и кашляя до тошноты.

— Кони в дыму не пойдут! Они цепенеют! Забиваются в угол и ждут смерти! — Рыкнул подоспевший Терентьев.

Я знал это. Схватил ведро с ещё не вылитой колодезной водой, окатил из него тулуп и сорвал с шеи свой широкий шерстяной шарф, щедро вымочив и его. Замотал лицо по самые глаза.

— Гришка, держи ворота! Игнат Васильевич, принимайте на выходе!

Я нырнул в ад.

Внутри было жарко, как в кузнечном горне Прохора. Глаза мгновенно заслезились, лёгкие жгло даже через мокрый шарф. Пламя ползло по потолочным балкам, сбрасывая вниз снопы искр.

В стойлах творилось безумие. Лошади бились, пытаясь вырваться, но толстые верёвочные чомбуры держали их намертво. Я подскочил к первому стойлу, полоснул шашкой по привязи и с силой ударил коня по крупу обратной стороной лезвия. Ослепший от ужаса мерин выскочил в проход и понесся на спасительный свет открытых ворот.

Второе стойло, третье. Рубить, бить, гнать к выходу. Казаки снаружи ловили обезумевших животных.

А затем я увидел её. Буряточка билась в дальнем углу. Её шерсть на крупе уже начала тлеть от падающих сверху искр. Она храпела, дико выкатив белки глаз, и явно не собиралась никуда идти, парализованная инстинктивным страхом огня.

Я бросился к ней. Жар обжигал открытые участки кожи, оставляя волдыри.

— Тише, девочка, тише, моя хорошая! — закричал я, перекрикивая гул пламени.

Я вцепился в недоуздок, срезал привязь. Буряточка рванулась назад, вжимаясь крупом в горящую доску. Она не пойдёт.

Я сорвал с себя мокрый тулуп — остался в одной рубахе, не чувствуя холода от слова совсем, и накинул тяжёлую, пропитанную водой овчину прямо лошади на голову, ослепляя её.

Лишившись зрения, лошадь на секунду замерла. Я рванул чомбур на себя, с силой потянув Буряточку к проходу. Доверяя только моему голосу и тяге, она неуклюже шагнула вперёд. Мы шли сквозь дым. Я вывел её наружу, передал из рук в руки плачущему Игнату Васильевичу и упал на колени, жадно глотая ледяной, наполовину смешанный с гарью воздух.

— Спас… Слава Богу, спас… — бормотал старик, гладя дрожащую лошадь.

— Всех вывели? — прохрипел я, пытаясь проморгаться. От дыма из глаз градом текли слёзы.

Гришка, перепачканный сажей, выскочил из ворот последним, таща за собой брыкающуюся иркутскую кобылу.

— Всё! Заднее стойло горит полностью! Больше там никого нет!

И вдруг, сквозь треск гибнущей крыши, донесся звук. Одинокий, яростный, почти человеческий крик отчаяния.

— Жеребец! Монгольский жеребец! Он в самом дальнем деннике! Я сам его туда перевёл перед сном, строптив был!

Я обернулся. Огонь уже сожрал левую половину строения. Крыша угрожающе кренилась, прогоревшие стропила трещали с пушечным звуком. Заходить туда было самоубийством чистой воды.

Но я помнил этого коня. Могучего, широкогрудого, лохматого, смотревшего на меня сегодня утром с недоверием, которое только начало сменяться интересом. Я помнил, как обещал себе, что он станет моим. Нельзя было оставлять такого гореть заживо из-за подлости британского ублюдка.

— Жданов, стой! Ополоумел⁈ Сгоришь! — заорал Травин, пытаясь перехватить меня.

Но я вырвался. Я шагнул в огонь во второй раз. Без мокрого тулупа, с одним только шарфом на лице.

Внутри уже не было воздуха. Была только завеса дыма и пламени. Всё вокруг пылало красным и оранжевым. Я полз по земле, где ещё оставались крупицы кислорода, пробираясь к дальнему углу.

В дальнем стойле, запертом деревянной калиткой, на задних ногах бился монгольский жеребец. Огонь уже подобрался к его сену. Он больше не кричал, он сдавленно хрипел, отбиваясь от пламени передними копытами.

— Иду, брат, иду! — просипел я, подтягиваясь к калитке.

Замок заклинило намертво. Дерево раздулось от жара. Я вытащил шашку и со всей одури, вкладывая в удар остатки сил, рубанул по петлям. Металл звякнул, дерево брызнуло щепками. Второй удар. Дверца поддалась и рухнула внутрь.

Жеребец шарахнулся. Я бросился к нему, хватая за гриву. Волосы на моей левой руке мгновенно сгорели от близости огня, кожа пошла красными пятнами.

— За мной! — рявкнул я в самое ухо животному. У меня не было ослепляющей повязки, пришлось бить его кулаком по крупу, выталкивая в проход.

Конь рванулся вперёд, сшибая меня с ног. Я упал на покрытый пеплом пол, больно ударившись плечом. Жеребец умчался в сторону ворот, спасаясь.

Я попытался встать. Вдохнул дыма, закашлялся, теряя ориентацию. Где выход? Вокруг кружились огненные смерчи.

И тут надо мной раздался гром. Не небесный, а древесный.

Толстая центральная балка из лиственницы, державшая всю конструкцию крыши, не выдержала. Она перегорела посередине с жутким стоном, напоминающим предсмертный вопль.

Я вскинул голову. Огромная, пылающая древесная масса, в несколько сотен пудов весом, неотвратимо падала прямо на меня.