Господин следователь. книга 14

Глава 5 Директор Азиатского департамента

Встречу господин директор Азиатского департамента назначил в ресторане. На мой взгляд, беседовать о таких вещах, как пропажа дочери в подобном заведении не слишком прилично, но что делать? Вполне возможно, что у директора департамента иной возможности просто нет. А мясо здесь жесткое, как подошва.

— Откровенно говоря, я изрядно удивлен тем, что пропажу Полины поручили не Сыскной полиции, а следователю, да еще и самому Чернавскому, — покачал головой действительный статский советник Онцифиров, осторожно отделяя ножом кусочек прожаренного мяса. Поднеся вилку ко рту, вначале внимательно осмотрел «добычу», а уж потом отправил в рот.

Проигнорировав некую лесть, прозвучавшую в словах дипломата (мы сами умеем располагать собеседника к себе), ответил:

— Я и сам был весьма удивлен, когда получил приказ отыскать вашу дочь. Как правило, занимаюсь чем-то иным. Но мы люди служивые, выбора у нас нет.

Говорить, что первоначально пропажу ребенка посчитали происками злых сил не стал. Директор департамента и сам догадается.

А он, расправившись уже со вторым бифштексом, спросил:

— Вы уже что-нибудь предприняли по поиску Полины? Имеются результаты?

Ишь, результаты ему за три дня подавай, когда ни он сам, ни супруга не пожелали помочь. Не вижу смысла рассказывать, что губернский секретарь Казначеев, по моей просьбе, посетил его дом, сумел вызвать на разговор горничную, уточнил, что Полина взяла с собой пальто зеленого цвета, а вещи сложила в два кожаных чемодана. Увы, чемоданы новые, каких-то примет у них нет. Но два чемодана — уже неплохо.

Кроме того, Александр Алексеевич побывал и в доме родителей Маши, подарил ее сыну, считающемуся братом, леденец на палочке и выяснил, что в квартире никаких посторонних барышень нет. Да и помещать их некуда — всего одна комната. На всякий случай сыщик проверил еще и всех остальных жильцов дома, но и они ни угловых жильцов, ни гостей в последние две недели не принимали.

У меня успехи еще скромнее. Побывал в гостях у Людмилы — дочери господина Онцифирова от первого брака, но дома ее вообще не застал. Со слов соседей, она, вместе с мужем и маленьким сыном, отбыли куда-то на дачу, а от квартиры пока отказались. Где дача — они не знают.

— Похвастаться пока нечем — задание я получил только три дня назад, но мы работаем. Ищем адреса, друзей и знакомых вашей дочери. Как установим весь круг лиц, с которыми общалась барышня, станет полегче. Раствориться она не могла, исчезнуть тоже. Думаю, если бы мы получили информацию пораньше, то были бы уже на пути к завершению.

— А что-нибудь более конкретное? — не унимался директор. — Можете мне сказать — по чьим адресам, что за подруги у Полины?

Что-то поздно папаша о подругах дочери озаботился. Надо было раньше спохватываться. Но, я опять-таки лезу судить со своей меркой. Эпоха не та. Отцы семейств, особенно такие важные и суровые, в воспитании детей участия не принимали. Вопрос, как я полагаю, абсолютно лишний. И, на самом-то деле, Его Превосходительству не слишком-то интересно — что за подруги. Поэтому и ответ будет обтекаемым.

— Пока называть какие-то конкретные имена и адреса не вижу смысла. Все слишком неопределенно и хлипко. Подругами я их считаю условно, требуется проверка. Но твердо вам обещаю — как только нам станет что-нибудь известно, вы получите информацию первым.

Господин Онцифиров покачал головой:

— Года два, а может и три назад, наш министр интересовался — нет ли у нас вакансии для сына его хорошего знакомого? Мол — у вице-губернатора Новгородской губернии сынок без дела болтается, надо бы на хорошее место пристроить. Три курса университета закончил, значит, не совсем шалопай. Я тогда занимал должность столоначальника, отвечавшего за подбор младших дипломатов. Батюшку вашего, Александра Ивановича давно знаю — мы с ним вместе в киргизской экспедиции Федора Карловича Гирса были, а Федор Карлович, как вы догадываетесь, брат нашего министра. Доложил — мол, в данный момент должности, на которую без опыта можно взять, у нас нет. Если только в Японию куда, или в Китай, но это далековато. А вот через годик вакансия образуется — младший секретарь посольства в Константинополе. Должность, не бог весть какая, но первая ступенька для карьеры.

— Интересно, а я про это и не знал, — хмыкнул я.

Вру. Батюшка мне о своих планах не говорил, я сам однажды подслушал его разговор с маменькой. Типа — отсидится Ванька в Череповце, а потом его на дипломатическую службу пристрою. Правда, конкретное место не указывалось. Ишь ты, младшим секретарем в Константинополь. А зачем он мне нужен? Нет бы в Британию. Там Стоунхендж, и в Эдинбург мечтал съездить. Или в Рим — там и Колизей, и в Помпею можно смотаться. А что интересного в Турции? Следы Византии отыскивать? Хотя… Там же недалеко Троя!

Тьфу ты, какая Троя? Шлиман еще только-только раскопки начал, там холмы, и никакой туристической инфраструктуры. Куда бы я там Леночку-то повел? И да, если бы меня отец укатал в Стамбул, какая тут Леночка? Нет уж, на фиг мне дипломатия. И к чему директор разговор затеял? Типа — я ему что-то должен? Если должен — долги возвращаю.

Онциферов продолжил:

— Договоренность такая была — сынок Александра Ивановича первый чин получит, годик где-то пересидит, а потом уж в должность заступит. А тут, знаете ли — читаем, что сын Чернавского уже и крест получил, да не какой-то там, а святого Владимира. И чин у него — титулярный советник. Кажется — обещано Чернавскому-старшему, а как же быть? Титулярный, да еще с крестом, ниже советника и предлагать стыдно, а в советники-то как? Без опыта, без образования? Подыскали, конечно бы, но тут уж бы от него все зависело — как он в посольстве сработается.

— Все что ни делается, все к лучшему, — философски заметил я. — Тем более — какой из меня дипломат? Тут вы правы.

— Нет, это я как раз к тому, что дипломат бы из вас со временем получился. Я задаю вам вопросы, а вы уходите от ответа, да так, что придраться абсолютно не к чему, — хмыкнул Онцифиров.

Ну, это я знаю. Настоящий дипломат скажет много, но ничего при этом не скажет.

— Я редко отвечаю на вопросы. Как правило, сам их задаю.

— Как я полагаю, у вас ко мне множество вопросов? — деловито поинтересовался Онцифиров. — Вы их пытались задать моей супруге, но она не пожелала отвечать. Кстати, я приношу вам за нее свои извинения. Она была очень удивлена, что сын товарища министра служит каким-то полицейским следователем. А когда я ей объяснил, что господин Чернавский — кавалер орденов и уже в таком юном возрасте стал коллежским асессором, удивилась еще больше.

Я лишь кивнул, принимая извинения мужа за свою жену.

— Так что, я готов отвечать.

Вопросов у меня было много, но после первого же визита в дом к Онцифировым все вопросы исчезли. Точнее — я понял, что нет смысла их задавать. Спрашивать можно в том случае, если ответы помогут нам что-то сделать. А здесь я и так вижу — нет, не помогут.

Из той, из своей прошлой жизни знаю, пусть и чисто теоретически, что девочки-подростки сбегают из дома редко. У сослуживца отца дочь как-то сбежала, но ей было 19 лет.

Но чаще всего бегут мальчики. А почему бегут? Разные причины. Бегут из-за чрезмерной опеки, пытаясь доказать, что они уже взрослые; бегут из-за того, если решат, что родители их не любят — дескать, сбегу и узнаю, станут меня искать или нет? Еще возможен вариант, что подросток попросту манипулирует родителями — мол, дайте мне то или это, не то сбегу. Или подросток исчезает, если почует, что в семье какой-то разлад — допустим, папа с мамой собираются развестись, а он сбежит ненадолго. Родители начнут искать, совместная беда сближает, и все пойдет по-прежнему.

Разумеется, бывают и другие причины, но они реже.

Причину бегства Полины Онцифировой я уже знаю — полнейшее равнодушие со стороны родителей, а поводом к бегству послужили стихи. Но вишь, какая девчонка скрытная. Готовилась, с кем-то договорилась. Пожалуй, один вопрос я все-таки задам. Но так, для проформы.

— Ваше превосходительство, раньше бывали случаи, чтобы Полина сбегала?

— Нет, никогда, — твердо ответил директор департамента. Подумав, добавил: — Мне, по крайней мере, о том неизвестно.

Значит, тяги к странствиям или стремления к бродяжничеству у нее нет, а иначе бы проявилось не в шестнадцать лет, а еще раньше. Есть какой-то специальный термин, означающий тягу с странствиям, но не вспомню.

— Тогда у меня вопросов больше нет, — хмыкнул я, отодвигая тарелку. — Еще, ваше превосходительство, счет за обед у нас пополам.

— И вы не желаете попенять мне, моей супруге за равнодушие? — удивился Онцифиров. — Или вы этого не заметили?

— Ну, ваше превосходительство, это бросается в глаза сразу. Вернее — не в глаза, а в уши.

— В каком смысле? — не понял действительный статский советник.

— В том смысле, что если мать и отец, ни разу не сказали в разговоре — моя дочь, наша дочь, а лишь по имени — Полина, либо — эта барышня, — пояснил я, не упомянув, что мамаша называла дочку еще и неблагодарной особой. — А уж когда я установил, что барышня пропала две недели назад — вернее, две с половиной, а вы обнаружили ее пропажу совсем недавно, что уж там говорить? Но мое дело не морализаторствовать, а вашу дочь разыскивать. Если бы морализаторство помогло мне в поиске — я бы сейчас только этим и занимался. А так, это лишняя трата времени. Когда я ее разыщу — а я уверен, что разыщу, пусть она сама вам все претензии предъявляет. Если, конечно, захочет вернуться в ваш дом.

— Что значит, если захочет? — удивился господин Онцифиров. — Разве вы, или полиция, не должны вернуть барышню в мой дом?

— Ваше превосходительство, — проникновенно сообщил я. — А мне не ставили такую задачу. Мое начальство отдало такой приказ: во-первых, отыскать Полину Андреевну Онцифирову, желательно живой и здоровой, а во-вторых, убедиться, что барышня не похищена злоумышленниками, чтобы стать средством для шантажа ее отца. Со второй частью задачи я уже справился. Барышню не похитили, не выманили каким-нибудь хитроумным способом, вроде объяснения в любви, она убежала добровольно. Над первой частью еще придется поработать.

Есть здесь один нюанс, о котором я умолчал. По делу о пропаже Полины, кроме меня и моего помощника из Сыскной полиции, работает еще и вся остальная полиция Санкт-Петербурга. Пусть она ищет девочку ни шатко, ни валко, но что-то делает. Так вот, ежели полиция отыщет девочку раньше меня, она обязательно вернет ее в дом отца. А куда ее еще деть?

Разумеется, перед господином директором Азиатского департамента изображаю полное равнодушие, но барышню мне очень жаль. А еще — я ей немножечко восхищаюсь. Все спланировала, отыскала себе союзника в лице прислуги, четко определила — куда бежать, где прятаться. Чем-то она мою Аньку напоминает.

— Интересный вы человек, Иван Александрович, — хмыкнул директор департамента. — Я оценил вашу самоуверенность, верю, что вы отыщите барышню, но тогда дозвольте спросить — а что вы станете делать, когда найдете Полину?

— Прежде всего, я должен убедиться, что она жива и здорова. Далее — уточню ее планы на будущую жизнь. А там — пусть начальство решает. Прикажет вернуть ее в отчий дом — так и сделаю. Нет — не обессудьте. Хочется ей от родителей бегать — так пусть бегает.

Снова вру. Если удастся отыскать барышню, вначале озадачу полицию, чтобы она взяла под надзор помещение, где скрывается Полина, чтобы она дальше не убежала, а уже потом доложу начальству.

— Да, вы абсолютно правы, — вздохнул Онцифиров. — Для меня в жизни главное служба. Касательно же супруги, так она никогда не любила свою дочь, с момента ее рождения.

Сказать — это плохо, мать просто обязана любить свою дочь? Так не скажу. Что изменится от моих слов? У меня-то в голове не укладывается — как же можно не любить своего ребенка? С мальчиком, предположим, еще допустим какой-то холодок, но тут же девчонка? Как же она росла, если ни мама, ни папа ее ни разу не обняли, не поцеловали?

А вот господин действительный статский советник явно их от меня ждет каких-то обличительных слов. Спрашивается, зачем? Скажу другое.

— Ну, что тут поделать? — хмыкнул я. — Ежели мать не любит свою дочь, ее никто любить не заставит. Отцам же порой некогда любить своих детей.

А может, девочка-то как раз и надеется, что ее кто-то любит? Нет, Полина давно поняла, что ее не любят.

— Мне, наверное, должно быть стыдно, что я не испытываю к Полине никаких чувств, но, к сожалению, я этого не стыжусь, — заметил Онцифиров.

— А я вас стыжу? — с неким удивлением (слегка деланным) спросил я. — Меня как-то назвали машиной. Вначале обиделся, а теперь я это считаю за комплимент. Мне, Ваше превосходительство, решительно все равно — любите вы свою дочь или нет. Я, скажем, заранее знаю — если бог даст, и у меня будет дочь, я ее стану очень любить. А вы, простите, для меня посторонний человек, пусть и знакомы с моим отцом.

Директор Азиатского департамента щелкнул пальцами, подзывая официанта:

— Еще графинчик, — приказал он. — А после подадите нам счет. Отдельно мне, отдельно этому господину.

— Мне можно и сразу, — велел я официанту. — А вместе со счетом еще и чашечку кофе.

Официант помчался выполнять заказ, а господин Онцифиров опять вздохнул:

— Иван Александрович, я хотел вам кое-что сказать… Но вы можете обещать, что это останется между нами?

— Простите, Ваше превосходительство, обещать не могу. Пообещаю — придется сохранять это в тайне, а тайн в моей службе быть не может. Я следователь, а не адвокат, не священник.

— Впрочем, как хотите, — махнул рукой Онцифиров. — В сущности, за давностью лет, мне уже все равно. Так вот — Полина, не моя дочь. Моя супруга — ей тогда было только двадцать лет, очень болезненно отреагировала на мой отказ занять должность при нашем посланнике в Бельгии — мне хотелось остаться здесь, работать в России и перейти в Азиатский департамент, и в этом случае я становился столоначальником, а перспективе — директором департамента. Дома я бываю нечасто, всегда в делах, возможность изменить у супруги была. Она даже просила меня дать ей развод, но какой там развод? Признаться в том, что тебе изменили — это позор. Потом ее любовник уехал в деревню, завел новую интрижку — причем, с какой-то крестьянкой! Мою жену это обидело ужасно. Она попросила у меня прощения, и я, как благородный человек, ее простил. Тем более, что и сам был виноват — вдовец, с двумя детьми, женился на молоденькой барышне, обманул ее ожидания. В сущности, я воспринял измену жены как наказание, потому что в первом браке я не всегда оставался верен супруге, все воздалось. Позже выяснилось, что Дарья Николаевна еще и беременна. Я считал, что если простил жену, то смогу не только принять чужого ребенка, но полюбить его, как своего, но так и не смог. Вначале упивался своим собственным великодушием, но не более. Потом… Смотрю на Полину, сразу же вспоминаю об измене жены. Разумеется, я ее не обижал, давал деньги на ее обновки, определил в одну из лучших — и самых дорогих гимназий. А про любовь… Так зачем ей моя любовь?

Директор департамент опять взял паузу. Я его не торопил.

— А моя супруга тоже не смогла полюбить свою дочь, она даже не смогла воспринять ее, как свою дочь. Мы с Дарьей это не обсуждали, но думаю, что она ненавидит своего любовника, которого любила, который ее бросил. И свою ненависть перенесла с него на свою дочь.

Ничего себе! Допускаю, что женщина изменила мужу, родила от любовника ребенка. Муж простил — ну, не простил, допустим, а принял, не захотел развода и скандала.

— Полина знает, что вы не ее отец? — спросил-таки я, стряхнув с лица равнодушие. Тем более, что это уже некая деталь.

— Сначала не знала, я сам ей не говорил, но как-то Дарья Николаевна, в очередном приступе гнева сообщила — мол, ты такая же мерзавка, как твой отец. И сказала, что она плод незаконной любви — ублюдок, а такие как она, все мерзавцы! Иной раз мне кажется, что супруга просто больна. Предлагал ей показаться врачу — куда там! Внешне — все хорошо, благопристойно.

Господи! Как же девочка жила-то в такой семье? Выдержала, не наложила на себя руки?

— Скажите, а девочка не пыталась отыскать своего родного отца? — поинтересовался я. — Возможно, она его нашла и тот решил забрать дочь себе?

— Она знает имя отца, но его уже не найти. Отец Полины был из знатного рода, он погиб, когда ей было четыре года. Если не ошибаюсь, в Хивинском походе.

Что? Знатного рода, погиб в Хивинском походе? Уж не тот ли самый…? Охренеть.

— Отцом Полины был князь Голицын? Сергей Борисович? Ротмистр? — решил уточнить я.

— А как вы догадались? — вытаращился Онцифиров.

— Так здесь все просто. Моя матушка во время учебы в гимназии была дружна с Софьей Голицыной, а ее брат погиб в Хивинском походе, при освобождении наших пленных. Офицеров погибло немного, а из знатного рода только один, князь Сергей Голицын.

Ох, Сергей Борисович… Не знаю, что бы такое и сказать. А сколько еще внебрачных детей ты оставил? Но упрекать я тебя не стану — какой спрос с покойника? И погиб достойно.

Ешкин же кот. Не зря я симпатизировал Полине Онцифировой. Получается, сестренка моей Аньки, да еще и ровесница. А если девчонка хотя бы вполовину так же умна, как Анна Игнатьевна, отыскать ее будет очень и очень сложно.