Господин следователь. книга 14

Глава 11 Фахраддин Кокарев

Допросная камера в Коломенском полицейском участке правильная — стол, два табурета, вмонтированные в пол. Как их там присобачили? Ага, скобками прикрепили. Задержанный следователя табуретом не навернет.

Видимо, пребывание в турецком плену так отразилось на младшем брате приказчика Кокарева, что проходит у меня подозреваемым, что он сам стал похож на восточного человека — лицо загорело до черноты, щурит глаза, голова выбрита — правда, щетина уже отросла. А еще русская рубаха, заправленная в турецкие шаровары. Шрам на лице тоже придает Кокареву облик «коршуна пустыни».

Разложив перед собой бумагу и письменные принадлежности, представился и перешел к делу:

— Итак, давайте все сначала, и по порядку — фамилия, имя отчество, вероисповедание, сколько лет от роду…

— Федор Егорович Кокарев, тридцати одного года от роду, бывший унтер-офицер 123-го пехотного полка 2-й бригады… православный.

При слове православный Кокарев-младший запнулся. Ладно, мы это отметим про себя, пока акцентировать внимание не будем. Не исключено, что это просто особенности речи. Все-таки, человек долго прожил в Турции, разговаривал исключительно по-турецки, возможно, что и думать стал на чужом языке. Теперь по-русски говорит так, словно вспоминает слова. И речь слегка напевшая, тягучая.

Брат у него мещанин, а он называет себя унтером, пусть и бывшим.

— Теперь, с момента ухода на военную службу — где служил, как служил. Как в Турции оказался, сколько там прожил, отчего в Россию решил вернуться?

— На службу пошел двадцати годов… значит, было это… — Кокарев задумался, прикидывая — в каком году это было?

— Если сейчас тебе тридцать один, значит — в семьдесят четвертом? — решил подсказать я. Даже я сумел вычесть одиннадцать из восьмидесяти пяти.

— Стало быть, в семьдесят четвертом, — согласился Кокарев. Виновато улыбнулся. — Я по-русски то, пусть и подзабыл, но говорю, а считаю по нашему плохо.

Ну, ничего страшного. В Османской империи иная система летоисчисления, не наша. А если жил где-то в глуши, там вообще время не считают. Вон, спроси нашего мужика — какой нынче год, так призадумается. А если начнешь выяснять — когда и что было, репу зачешет, пожмет плечами и ответит — ну, до свадьбы это еще было. Или — до убийства государя-императора.

— Ладно, это детали. — кивнул я. — Запишу, что воинскую повинность пошел отбывать в семьдесят четвертом году. Дальше?

— А дальше служить стал, потом на войну погнали, братьев-славян от турок спасать.

Немножко покоробило — на войну погнали. Но тоже так говорят. Нижним чинам не разъясняют — зачем воюют, а коли и разъясняют, то не всегда. Солдатское дело приказы выполнять.

— На войне кем служил?

— Стрелком был, потом меня в команду охотников отобрали.

Вот оно что… Охотники. Те самые, которые добывают «языков», а еще снимают вражеских часовых. И снимают, как мне известно — кто-то из ветеранов рассказывал, именно так, как и была убита женщина — втихую подходят сзади, зажимают рот, и режут горло. Бить в спину, в сердце — очень неловко, горло надежнее. А я-то дурак на турок грешил. Еще думал — насмотрелся человек на жестокости, научился. Забываю, что на войне добряков не держат.

— В плен во время разведки попал? Ранило, товарищи убитым сочли, бросили?

— Нет, — помотал головой Кокарев. — Под Никополем, в дневном бою дело было, мы с турецкой кавалерией схлестнулись, в каре построиться не успели, турки нас и смяли. Те, кто жив был — убежали, а мертвые да раненые в поле остались. Турки живых, кто на своих ногах был, в плен погнали. Меня сшибло, мордой ударился, без памяти был. Очухался, а меня уже сапогом под ребра пинают, руки веревкой крутят.

— А раненых?

— Раненых, что тяжелые, знамо дело, добили, — равнодушно сказал Кокарев. — Мы ведь тоже, иной раз, тоже турецких раненых добивали, если в горячке боя.

— А дальше что?

— В плену был, в зиндане сидел — сначала в Болгарии, потом в туретчину погнали. И там сидел, а потом, как война закончилась, на работу определили. Крестьянствовал на бея, спину гнул. Потом на турчанке женился. Вот и все.

— Ислам когда принял? — поинтересовался я.

— Не принимал я ислама, истинный крест! Веру свою христианскую блюду!

— Федор, ты меня за дурачка не считай, — усмехнулся я. — Если женился на турчанке, точно, что веру тебе пришлось менять. А проверить — мусульманин ты или нет, сам знаешь — очень просто. Городовых позову, из штанов тебя вытряхнут, и посмотрим.

Верно, мои слова слегка взбесили задержанного и он заорал:

— Да, принял ислам. Только не тебе меня судить, ваше высокоблагородие! Знал бы ты, каково это в зиндане сидеть, когда жрать нечего, а турки хлебные корки бросают, да огрызки всякие, да посмеиваются — мол, видишь руски, каково к тебе твой царь относится? Помогает тебе твой бог? А согласишься веру принять — сразу и выпустим. Знаешь, что такое зиндан?

На крик в допросную заглянул озабоченный Казначеев — типа, не бьют ли следователя? Улыбнувшись Александру Алексеевичу, сделал жест — дескать, все в порядке. Подождав, пока подследственный успокоится, пожал плечами:

— Так я вас и не сужу. Меня там не было, не знаю, как сам бы себя повел, для протокола спрашиваю. И что такое зиндан — тоже знаю. Яма в земле, сверху решетка лежит.

Самое интересное, что за отход от православия и переход в ислам, Кокареву, скорее всего, ничего не будет. Официально, по документам, он числится православным, да и сам это подтверждает. А то, что изменив одной вере, изменил и второй — этот вопрос нужно задавать иерею. А я…

А я вчера специально смотрел главную книгу следователя — Уложение о наказаниях, раздел «О преступлениях против веры». Обещают к концу года прислать подкорректированное и отредактированное «Уложение», но пока у нас действует старое.

Так вот, согласно закона, «За отвлечении, чрез подговоры, обольщения или иными средствами, кого-либо от Христианской веры Православного или другого исповедания в веру Магометанскую, Еврейскую или иную не Христианскую, виновный приговаривается: к лишению всех прав состояния и к ссылке в каторжную работу в крепостях на время от восьми до десяти лет». То есть — должны наказывать турок, которые Кокарева в свою веру обратили. Но это, как сами понимаете, нелепость.

Привлечь к ответственности человека, сменившего веру в силу определенных жизненных обстоятельств — плен, угрозы и прочее, невозможно. Поэтому, вынесу-ка я специальное постановление, по которому эпизод перехода в ислам передается на рассмотрение матушки-церкви, копию переправлю в Святейший Синод, и пусть священник, окормляющий Дом предварительного заключения на Шпалерной, проводит беседы с задержанным, возвращает его в лоно православной церкви. Может, Кокарева даже крестить придется? Ну, тут я не знаю.

— Значит, принял ислам… Сколько вас в зиндане сидело?

— Человек двадцать, может и больше. Не считал. У нас там каждый день помирал кто-то, а на его место другой заступал.

— А сколько ислам приняло?

— Двое.

Двое… Не знаю, много это или мало, но определенный процент пленных русских солдат ислам принимало. И в двадцатом веке такое было, и в девятнадцатом.

— Какое имя дали?

— Фахраддином крестили… то есть, нарекли.

Фахраддин Егорович, значит? Нет, не звучит.

— Против своих воевал?

— Да ни в жизнь. Да и когда воевать-то было? Полгода в плену, потом на Атиф-бея работал.

Задать вопрос — а если бы предложили, против русских воевать, пошел бы? Глупый вопрос. Это все равно, что задаваться вопросом — а пошел бы генерал Кутепов служить Гитлеру, если бы дожил? Может и пошел бы, а может, стал бы гером Сопротивления.

Во время присоединения Бухарского и Хивинского ханств, бывало такое, что русские, принявшие мусульманскую веру, переходили на строну противника, и воевали со своими вчерашними братьями. А кое-кто, вроде Осман-бека, ранее именовавшимся Александром Яковлевым, урядником из казачьего войска, сделал приличную карьеру, возглавив трехтысячный отряд. Не помню, какое он звание получил у хана, но если по-нашему, не меньше полковника.

Ладно, такой вопрос задавать не стану, смысла нет.

— Значит, работал на бея, потом женился?

— Женился, — кивнул Федор — Фахраддин. — У Атиф-бея на бахче сторож жил, Альтан-баба, у него дочка. Тоненькая, беленькая вся из себя. Бейзой звали. Славная девчушка, но замуж ее никто не брал.

— Бесприданница?

— И это тоже, а еще у нее один глаз слепой был — наткнулась на палку, глаз и ослеп. Кто такую замуж возьмет? А я решил, что по мне, так и такая сойдет. Женился, Атиф-бей нам лачугу выделил, крышу поменяли, двое мальчишек родились.

Кокарев замолк, собираясь с мыслями, а я терпеливо ждал. Но видя, что человек начал замыкаться в себе, слегка подтолкнул:

— И как жилось в Турции? Сытно?

— Какое там сытно, — скривился бывший солдат. — Бедность там, похуже, чем у мужиков наших. Лепешки с луком, да каша. Лучше, чем в зиндане, но хуже, чем на службе. Сыр иной раз. Мясо — если только соседи позовут, где свое взять? Простоквашу пей — так поди, найди-ка ее, если своей коровы нет. Ни водки, ни вина нельзя. А еще работать пришлось. Я же до службы в типографии служил, должен был наборщиком стать, а тут такое… И в поле, с кетменем, и конюшни у Атиф-бея чистил, нанимался лук собирать, а жена виноград. Но дети, жена, вроде, а вместе, со всем управиться можно. Язык начал понимать, стали меня нанимать на базаре сидеть, с товарами, вроде приказчика. Полегче стало, посытней.

Федор — Фахраддин опять замолк, а потом продолжил:

— Ну, а потом оспа пришла, — продолжил бывший унтер. — У меня-то на службе прививка была, а у моих-то… Почти вся деревня от оспы померла, а кое-кто посчитал, что я виноват. Мол — пусть и правоверный, но все равно, чужак. Не били, камнями не бросались, но смотрели косо. А что тут поделать? Своих схоронил, да и пошел я, куда глаза глядят.

— Так уж — куда глаза глядят?

— Так, а куда глядят? В Россию, куда мне еще? Дошел до Константинополя, в порт пришел. Узнал, что там русский корабль стоит, пошел капитана искать. Капитана не нашел, но моряков нашел. Сказал, что свой я, из плена иду. Корабль военный, посторонним на нем не положено быть, но пожалели, в трюме спрятали. Всю дорогу до Одессы кормили, даже ведро за мной выносили.

— А в Одесе что?

— А в Одессе меня отай выгрузили, в порту местечко нашли, потом на вокзал железнодорожный отвели. Там тоже сказал, что из плена домой возвращаюсь. Прямого-то поезда до Киева не было, с пересадками ехал, но кондуктора меня из рук в руки передавали, так до Москвы довезли, а там и до Питера недалеко.

— Приехал, что дальше?

— А дальше пошел на квартиру отца, соседи сказали, что помер он года четыре назад. Могилка я знаю где — рядом с матушкиной. Адрес Антона назвали, брата нашел.

— Брат обрадовался?

— Да кто его знает? Может, обрадовался, а может и нет. Отцу обо мне похоронку прислали, живого отпели. Первое время у Антона жил, потом городовой явился — мол, кто таков? Почему без прописки живет? А где вид на жительство? Брату сказали — мол, в кутузку мы твоего брата не посадим, раз такое дело — в плену был, уважаем, сами служили, но пусть в военное министерство обращается.

— А почему в министерство не обратился? Ты же у них в списках потерь числишься, а так, хоть немножко, но списки бы сократил. Тебе в само министерство идти не нужно, да тебя бы туда и не впустили, — сообщил я. — Пришел бы в участок, прошение подал. Так мол и так, считаюсь мертвым, а я жив-здоров. Может, тебе как унтер-офицеру и льготы какие вышли.

Хотя, что уж теперь-то, задним числом?

У меня теперь с тобой, русский турок, проблемная ситуация. Ты, вроде бы, и живой, но в мертвецах числишься. И в мертвецах, что проходят по военному ведомству. Был бы ты действующим военнослужащим, голову бы не ломал — арестовал, предъявил обвинение, допросил и передал военной прокуратуре. И судил бы тебя военный суд. А что теперь? Военному суду ты нафиг не нужен, нашему тоже. Статус непонятный. Теперь придется составлять запрос за подписью прокурора, отправлять его в Военное министерство, пусть они Федора Кокарева «оживят», списывают со службы, восстанавливают в звании. Не исключено, что ему за годы плена какое-то довольствие положено. В иное время бы еще и контрразведка с тобой перетолковала — а вдруг тебя турки завербовали? Тут, такое дело, что все может быть.

Вот, как все сделают, пусть нам и передают, а уж мы, с превеликим удовольствием, на каторгу отправим.

— Так все закрутилось как-то, — поморщился Федор — Фахраддин. — Все собирался, да оттягивал. Я у Антона-то только поначалу жил, потом с Люськой познакомился, понеслось. У нее своя комната есть, стирает баба день-деньской, а я так, на подхвате. Я ведь уже говорил, что до службы в типографии работал? Но та типография закрылась, а где хозяин мой бывший — бог его знает. Прошелся по другим — все у меня вид на жительство спрашивают. А где я его возьму? Да и зачем мне вид на жительство, если я в Питере и родился, и вырос? Вот, подрабатывал по мелочи — баржи в Неве разгружал, на железнодорожном вокзале соль из вагонов выгружал. Но милостыню не просил, не воровал.

— А чего вдруг решил у брата отцовское наследство требовать? — поинтересовался. — Со слов брата — отец ничего не оставил.

— Так, а чего не требовать? — хмыкнул Кокарев-младший. — Пока я кровь проливал, в вонючей яме сидел, он тут и сладко ел, и пил сладко. Ладно, он как старший, долю побольше имеет, но ведь и я отцу не чужой? Не может такого быть, чтобы отец детям ничего не оставил.

— Но откуда Антон пятьсот рублей возьмет?

— Да какие пятьсот? Про пятьсот это я так, для остраски. Хоть бы и сто.

— Ясно. А почему жену брата убил?

— Не хотел я никого убивать, так уж вышло. Мы с Селиваном — извозчиком знакомым, уговорились семью инженера Звонарева на вокзал отвести. Там и сама семья, и вещей много — я за грузчика. Рупь не рупь, но полтину дадут — тоже деньги. У Люськи простыни на чердаке сушились — две штуки сперли, а хозяева вернуть требуют. Две простыни — три рубля. Думаю — дай-ка к Антохе заскочу, рубля два одолжу. Приехал, а там Агафья на меня орать начала! Дескать — да сколько можно? И наследство требуешь, да еще и деньги постоянно занимаешь. Ты уже и так двадцатку занял, а мужу за нее едва не месяц горбатиться. Лучше бы эти деньги дочкам отдать, детки у них. Я Антохе сто раз говорил, что при мужике ни одна кадин не должна рот открывать. Вон, в Турции-то как — кари, если муж гостей привел, стол накроет, и в заднюю комнату уйдет. А у кого комнаты нет, на улицу. А эта в хай — мол, как же тебе не стыдно? Молодой, здоровый, иди зарабатывай. У отца вашего, ничего, кроме долгов не осталось, Антон их два года платил. Хочешь — я тебе и чайник отдам, и часы — подавись. И тут меня такое зло взяло, что я Агафью за волосья ухватил, лицом к стене повернул, а потом глотку ей и порезал.

— А нож зачем таскаешь? И почему ты его в спину воткнул?

— Так я, как из туретчины уходил, нож с собой взял. Мало ли что. А как кири у брата зарезал, думал — куда его? Взял, да в спину воткнул.

М-да, получается, что убийство не спланировано, а произошло спонтанно. Значит, от пожизненной каторги отмажется. И пребывание в плену ему в зачет пойдет, снисхождение сделают. Но десятку свою получит.

— А вещи зачем забрал?

Всё украденное у Антона Кокарева Сыскная полиция взяла на квартире у Люськи. И старые дедовские часы, и серебряный чайник, и прочее. Доказательная база даже без отпечатков пальцев и свидетелей есть.

— Я только то взял, что мне отец мог оставить. Чайник с часами, старую шубу, которая еще матушке принадлежала, да еще кое-что. Ну, постельное белье еще взял, так все равно, отец бы мне выделил. Если все продать, так рублей двадцать, а то и тридцать бы выручили, да у Люськи еще двадцатка отложена. А потом бы мы в Череповец уехали.

— Куда? — растерянно переспросил я. — Почему в Череповец?

— Так мне-то все равно, где жить, после Турции — хоть в Питере, хоть в деревне, а Люське в Череповец хочется переехать.

— А что в нем такого, в Череповце?

— Дело-то в том, что Люська-то у меня баба грамотная. Три класса гимназии отучилась, а муж покойный у нее купцом был. Если бы не разорился, да не повесился от тоски, была бы моя Люська барыней. А тут, приходится на чужих людей стирать. Зато она баба честная, с одним мужиком живет. Я даже ее венчаться звал, упирается.

— Так почему в Череповец-то? — в нетерпении перебил я. Какое мне дело — честная Люська баба, нет ли?

— Так в Череповце-то всегда что-то интересное происходит. Оттуда звездо… звездоплавательные корабли — штуки такие, вроде паровоза, на Марс летают. Еще оттуда девочка Аня в Волшебную страну улетела. И князь этот, как его? Холмогорский, в Череповец иной раз наведывается. В газетах про то пишут, в журналах. Сам-то я не читал, но Люське верю. Да и попусту кто писать станет? Вдруг да на нашу долю счастья привалит?