Господин следователь. книга 14

Глава 19 Русская Джоконда

Скажу сразу, что портрет получился замечательный. А каким же еще может быть портрет работы Серова?

Молодая, даже юная женщина, сидящая в старинном кресле, контрастирующее с ее возрастом, на фоне складок ниспадающей ткани. Думаю, искусствоведы будущего поломают голову, чтобы определить — что это за ткань, и почему комната прямо-таки пропитана светом?

И Леночка получилась такой, какой я ее видел — самой прекрасной в мире. Карие глаза, в которых любовь и теплота, а еще, словно бы она пытается удержать себя от улыбки.

Ежели портрет Елены Чернавской назовут «Русской Джокондой», опять-таки отыщется занятие для искусствоведов — станут писать статьи и монографии, пытаясь понять, отгадать загадку — что вызвало улыбку у молодой женщины, почему она ее пытается скрыть? Надеюсь, не додумаются написать о том, что жена коллежского асессора симпатизировала художнику? Хотя, кто их знает, этих искусствоведов. Придумают что-то такое, этакое. О тайном романе, о любви, а еще — о ревнивом муже. К Серову, кстати, я Леночку абсолютно не ревновал, а вот Левитана или Врубеля писать портрет супруги не пригласил бы.

Валентин Александрович основательно подошел к делу. Он дотошно выбирал комнату, которой было суждено превратиться в мастерскую. Понятно, что и света там должно быть много, и уютно. Остановился живописец на той, где у нас складируется старая мебель, а еще имеется окно, выходившее на балкон — он же, «Зимний сад» в миниатюре.

Среди мебели откопали старинное кресло с подлокотниками, пространство за спиной задрапировали старыми шторами и, понеслось.

Две недели бедная Леночка была вынуждена сидеть по два часа в день и посматривать на меня. Какой уж там влюбленный взгляд⁈ Первые два дня — еще куда ни шло. Но сидеть два часа в одной и той же позе — да боже упаси! Уже к концу первой недели в глазах жены появилась грусть, а во второй — неимоверная тоска, и я уже считывал в ее взгляде желание послать подальше и художника, а заодно и меня. Понятное дело, что любимого мужа никуда не пошлет, но даже если выскажет недовольство, усталость, то все равно будет очень досадно. Ладно, что я периодически показывал своей любимой язык, провоцируя ее на улыбку, которую она тщательно сдерживала. А художник, оказывается, все это не просто заметил, уловил, но и успел запечатлеть.

А про то, что именно вызывало потаенную улыбку модели, мы никому не скажем. Пусть искусствоведы гадают…

— Все, Валентин Александрович, я больше не вынесу! — твердо сказала Леночка, когда художник сообщил, что ему осталось-то всего ничего — с недельку, максимум, две. Руки осталось дописать, фон.

Возможно, ради будущего шедевра стоило поуговаривать любимую — а вдруг у ней «второе дыхание» откроется, но я не стал. Пусть для шедевров иные модели позируют, более терпеливые, а у меня супруга одна.

А руки — так не надо их и дописывать, пусть это считается творческим замыслом. Видно же, что у барышни (то есть, у замужней женщины) руки имеются, а что еще надо? А фон — так и шут с ним.

Самое скверное, что Серов начал отказываться от денег. Прямо-таки рогом уперся.

Дескать — портрет ему очень нравится, и наша семья понравилась, и работать было легко, а с хороших людей он деньги брать не сможет. Да и портрет, по его мнению, остался незавершенным.

У нас вообще из-за денег вышли разногласия. На семейном совете долго пытались понять — сколько же заплатить? Нет бы, Валентин Александрович назвал конкретную сумму, а он, видите ли «Сами оцените». Даже Анька, угадывающая цену с точностью до копейки, зашла в тупик. Говорит, можно и сто дать, а то и сто пятьдесят.

Тридцать или сорок рублей, не говоря уже о двадцати, что предлагал заплатить Бобрищев-Пушкин, давать стыдно. Я за шестьдесят рублей Аньку покупал. Вернее — не саму девчонку, а рекламную картину, на которой девушка в восточном наряде, похожая на мою названную сестренку, чудодейственные пилюли рекламирует. Анне, кстати, этот портрет не слишком понравился, сказала — мол, уж слишком улыбка приторная, поэтому на стену вешать не стану, пусть лежит. И мне выговор сделала — дескать, переплатил. Про то, что переплатил, я уже понял — сам-то аптекарь за картину двадцатку отдал.

Картину Александра Прибылова мы Валентину продемонстрировали. Тот сказал, что она хороша, но художнику следует отойти от классических канонов, и не выписывать так старательно коробку с чудодейственными пилюлями, оставив зрителю возможность догадываться — а что же внутри?

Зато Валентин Александрович пришел в полный восторг от половичков, когда-то сотканных Евдокией Сизневой — покойной Анькиной матушкой. Я же эти половички из Череповца в столицу привез. Не знаю — зачем они мне, но уж очень рыбины и цветы хороши. Может, со временем, ежели доживу до старости, начну собирать произведения народного искусства.

Подумав, я решил, что триста рублей за портрет будет достаточно. Слышал, что такую сумму Серову заплатили за портрет кузины — тот самый, на котором изображена «Девушка, освещенная солнцем». Но это уже был другой Серов — более известный.

А он уперся — дескать, ни копейки не возьмет. Ну да, он проявил благородство, а мне потом мучайся? Терпеть не могу, если считаю, что я кому-то должен.

Пришлось применить запрещенный прием, более свойственный Аньке.

— Валентин Александрович, если вы сами не возьмете — отправлю в Москву на имя вашей невесты не триста рублей, а пятьсот, — пригрозил я. — Еще припишу, что это ваш свадебный подарок.

Где проживает невеста художника я не знал, но выяснить не сложно. А то, что художник хочет жениться, но тянет со свадьбой, это помню. Не то со слов Бобрищева-Пушкина, не то из прочитанной биографии художника. Так что, если подарок на свадьбу, то больше тянуть с помолвкой он не сможет.

Подействовало. Деньги Серов взял, оставил на холсте свою подпись, отказался от чая, сложил мольберт, кисти и уехал.

Проводив Валентина Александровича, мы с Леной вернулись в мастерскую, которая опять превратилась в обычную комнату, в которой складируется мебель. Посмотрели на портрет, поставленный на старые стулья. Художник сказал, что пока его лучше не трогать — пусть краски окончательно высохнут. Еще надо придумать — как бы его прикрыть, чтобы питерская пыль не оседала и не прилипла. Решил, что сооружу защитный барьер, а сверху мы набросим какую-нибудь простынь.

А еще нужно заказывать раму. Мы с девчонками успели поспорить: я настаивал, что рама должна быть простая и гладкая, женщины пытались переубедить — дескать, нужно что-то такое, вычурное, со цветами и листьями. Обычно я с девчонками не спорю, но тут уперся. В конце концов решили, что дождемся приезда родителей, посоветуемся.

— Устала, — пожаловалась Леночка, уткнувшись мне в плечо. — Ваня, пообещай, что ты больше художников не приведешь, и меня позировать не заставишь?

— Не приглашу, — пообещал я. — В крайнем случае — либо Репина, либо Харитонова. Те, вроде, свои модели не мучают.

Погладив Лену по спинке, утешил:

— Хорошо, что мы не Сезанну портрет заказывали. У того, говорят, натурщики в обморок падают от усталости.

— Нафиг Сезанна, — пробормотала супруга. — И Репина с Харитоновым туда же. Сидеть по два часа — офигеть!

Эх, Анька. Ладно, что ты сама таких словечек у меня нахваталась, но зачем же Леночку-то научила? Была же такая воспитанная барышня, а как повелась с дикой Анькой, поднахваталась. Недавно горничная доложила — дескать, господин Чехов пришел, принять просит. Я-то бы принял, поговорил, все простил — как же гению фельетон не простить? Но Леночка строго сказала: «Антона Павловича — нафиг, ибо — не фиг!».

Если супруга говорит, что Сезанна с Репиным следует послать на фиг, спорить не стану.

— Как скажешь, — послушно ответил я. — Мы с тобой лучше в фотосалон сходим, там все быстро. Птичка вылетела — и, готово. Зато ты не зря мучилась — портрет получился изумительный.

Поцеловал супругу, а у той, вроде бы, и силы появились, потому что деловито спросила:

— Где повесим? В спальне или в твоем кабинете?

— В гостиной, на самом лучшем месте, — заявил я. — Снимем Чистякова, а тебя, то есть, твой портрет и повесим.

— Батюшка обидится, — засмеялась Лена. — Ему эта картина очень нравится.

Картина Павла Чистякова — нынешнего классика, академика и прочее изображала княгиню Ольгу, вершившую суд над древлянами. Там и Ольга — будущая святая, с искаженным от гнева лицом, поднимавшая вверх свою длань, и суровые воины в доспехах, и древляне — мужики, одетые в шкуры, покорно ждавшие разрешения своей участи. А на заднем плане горящий Искоростень.

Лучше бы художник изобразил что-нибудь попроще. Скажем — княгиня Ольга собственноручно поджигает баню, в которой моются послы от древлян. Но батюшке картина почему-то нравилась. Пожалуй, Лена права. Пусть Валентин Серов висит в наших комнатах, пока не явится осознание того, что это гений.

— Ты чаю попьешь или сразу на службу пойдешь? — поинтересовалась Леночка. Лукаво улыбнулась: — А может, обеда дождешься, а уже потом сходишь?

Откровенно-то говоря, последние две недели я службу почти игнорировал. Разумеется, показывался там ежедневно, давая понять, что я тут, но почти ничего не делал. Единственное занятие — переписка с военной прокуратурой. Коль скоро Федор Кокарев у нас, у гражданских лиц, числится за военным ведомством, то уголовное дело мы переслали в военную прокуратуру. Там поначалу обрадовались — ну-ко, ты, готовое, да еще и раскрытое дело, с уликами и подозреваемым, пиши обвинительное заключение и передавай в военный суд, потом спохватились. Теперь военный следователь должен допросить унтер-офицера Кокарева об обстоятельствах, которые привели его к плену, установить — не служил ли он турецкому султану, и все прочее. Дальше будут отменять приказы командира полка, командующего корпусом, по которым Кокарев числится пропавшим без вести. Потом нужно человека в списках части восстанавливать, отправлять в запас.

Чувствую, военно-бюрократическая машина проволокитит с полгода, если не дольше, а потом дело-таки вернут нам. В общем, я нечто подобное и предполагал с самого начала. Зато и я при деле, и у начальства вопросов нет — чем занимается следователь по важнейшим делам? Разумеется — важнейшими делами.

— Дождусь обеда, потом на службу пойду, — решил я. Посмотрев на портрет, полюбовался и на него, и на супругу, сказал: — А твой портрет мы нашим детям завещаем. Со временем он огромные деньги будет стоить, коллекционеры и музеи из-за него драться станут. Надеюсь, он в нашей семье останется, как фамильное сокровище.

— Думаешь? — недоверчиво спросила супруга.

— Даже не сомневаюсь. Скоро Серова станут к себе зазывать все, у кого деньги есть.

Наш разговор прервала Анна, влетевшая в комнату, словно маленький вихрь. Барышня вначале обняла меня, потом Леночку, потом опять меня, расцеловала обоих и победно взмахнула каким-то листом бумаги:

— Ваня! Лена! Что я нашла!

Мы с Леночкой переглянулись. Лист бумаги и Анькины вопли могли означать все, что угодно — хоть изобретение нового взрывчатого вещества, а хоть что-то конструктивное, вроде таблеток от головной боли. Давно собираюсь аспирин изобрести, только не знаю, как.

Но следом за Аней вошла Полина — человек более серьезный и рассудительный, пусть и поэтесса. Единокровная сестричка Ани тоже не преминула нас расцеловать.

— Девчонки, а что случилось-то? — не выдержал я.

— А то, что мы с тобой и на самом деле брат и сестра! — радостно выпалила Анька, а Полина хмыкнула: — Между прочем, и со мной тоже.

— Все люди братья, — глубокомысленно изрек я, а потом, посмотрев на барышень, дополнил: — А еще и сестры… немножко.

— А я серьезно, — сказала Анька, хватая меня за рукав и увлекая к столу. — Ты свою родословную хорошо знаешь?

— Э-э… — неуверенно проблеял я. — По мужской линии — более менее.

Ну да, когда в Новгороде очутился после ДТП, вживался в образ студента Вани Чернавского, пытался изучить своих предков, но дошел только до стольника Трифона Чернавы, который по приказу Ивана Грозного ездил отбирать у опального боярина Федорова-Челяднина село Ерга, но с этим вышел конфуз, потому что боярин, накануне ареста, отписал и село, и деревни Кирилло-Белозерскому монастырю.Будь это другой монастырь — Ферапонтов там, или Череповский Воскресенский, Иоанн Васильевич бы церемониться не стал, отобрал бы вотчины в казну, но этот он жаловал. Все-таки, там у него первенец погиб, да и сам государь мечтал в конце жизни постричься в иноки обители святого Кирилла.

Отец говорил, что родоначальником Чернавских является служилый дворянин эпохи Василия Темного, я до него так и не добрался. Вот, когда-нибудь, когда мне будет абсолютно нечего делать, так я своей генеалогией и займусь. Хорошо Леночке — ее предки происходят из числа «испомещенных» смоленских дворян[1], там все чисто и спокойно, бумаг хватает, а тут копайся.

Анна Игнатьевна, между тем, разложила бумагу на столе и менторским тоном принялась излагать:

— Пока вы художникам позировали, мы делом занимались. Как говорит наш Страшила, мы с Полинкой мозгами потрясли, покопались в справочниках, в книгах бархатных и бархатистых, и составили наше общее генеалогическое дерево. Вернее — кусочек дерева.

— Ага, — поддакнула Полинка.

— Ваня, теперь слушай. Твоя маменька — Ольга Николаевна, а папа Саша, который тебе батюшкой приходится — сын Ивана Александровича и Ксении Георгиевны, в девичестве Несвицкой, верно?

— Совершенно верно, — кивнул я. Ну да, уж имя-то покойно бабушки со стороны отца я знал. И даже ее девичью фамилию помню.

Анька, посмотрев на меня строгим взглядом, тоном моей школьной математички задала вопрос:

— А кто были родители Ксении Георгиевны?

— Очевидно, что это были Несвицкие, — уверенно ответил я, а потом, чуть менее уверенно, сказал: — Если дочка Георгиевна, значит, родителем моей бабушки был Георгий Несвицкий.

Но барышни смотрят на меня с изумлением. Видимо, мне полагается помнить всех своих пращуров более подробно. Если сейчас примутся стыдить, сразу обижусь. Но Аня брата не стала стыдить, а просто сказала:

— Отцом твоей бабушки был князь Георгий Анатольевич Несвицкий, а его супругой — Анна Николаевна Забалуева.

— Совершенно верно, — радостно поддакнул я, косясь на листочек. Надеюсь, Анька мне его оставит? Надо изучить свои корни. В моем времени очень модно было свою генеалогию изучать, в управлении образования специальные семинары проводили, дети с сообщениями выступали — а я так и не понял — зачем? А тут в родню еще какие-то князья затесались. Несвицкие? А были такие?

— А вот Анна Николаевна Забалуева — твоя бабушка…

— Прабабушка — поправила Полина.

— Да, прабабушка, оговорилась, — кивнула Анна. — Так вот, Анна Николаевна была дочерью бригадира Забалуева и Анастасии Сергеевны Голицыной. Княжны, между прочем.

— Анастасия Сергеевна Голицына? — скептически пожал я плечами.

Хм… Голицыны. Но этих Голицыных больше, чем Толстых. Они и сами-то путаются, кто кому кем приходится.

— Теперь смотри, — провела Анька пальчиком по стрелочке к еще одному имени. — У Анастасии Сергеевна, что доводится тебе прапрабабушкой, был брат Андрей, младше ее на десять лет, а у того сын Борис.

Дальше можно не объяснять. У князя Бориса Голицына был сын Сергей, а еще дочь Софья, что нынче графиня Левашова.

— И мы с вами, барышни, сколькоюродные братья и сестры? — растерянно поинтересовался я.

— Получается, мы с тобой пятиюродные, — сообщила Анька.

Пять поколений. Это же больше ста лет. Офигеть. И у нашего генеалогического дерева уже все ветки перепутаны, а могут еще и корни отмереть. Зато это может быть объяснением тому, почему нас с Анькой принимают за брата и сестру. Есть у нас общие гены, а законы наследственности никто не отменял. Вишь, как хитро сработало.

— Значит, вы мои пятиюродные сестрички, — констатировал я.

Леночка, тоже изучавшая схему, вдруг рассмеялась:

— Ваня, девочки тебе не сестрички, а тетушки. И не пятиюродные, а четвероюродные.

Господи ты боже мой! Час от часу не легче!

— Вот эти маленькие козлушки — мои тетушки? — возмутился я.

Полина, непривычная к таким эпитетам, моментально обиделась, а Анька, еще разок глянувшая на схему, расхохоталась:

— Точно, мы Ванечке тетушками приходимся. Ваня, ты теперь будешь маленьким козликом, а мы с Полинкой взрослыми козами, которые тебя станут охранять. Полинка, а ты не бычься.

— Аня, Полина просто еще к Ваниным метафорам не привыкла, — пояснила Лена. Пожав плечами, сказала: — Да и я, признаться, иной раз такое от супруга слышу, что понять не могу — что это значит? Увидел мой портрет, сказал — жесть. Жесть — это что?

Пропустив реплику любимой мимо ушей, я горько вздохнул:

— Не хочу я таких тетушек. Мы с Кузьмой сейчас узелки соберем, и уйдем, куда глаза глядят. Были у меня две приличные сестрички, а теперь я каких-то тетушек обрел. Нет, не хочу.

— А ты радуйся, что не бабушек, — фыркнула Анька. Повернувшись к Лене, пояснила: — А жесть — это тоже самое, что и ни фига себе, в превосходной форме. — Потом уже мне: — Ваня, станешь дуться, мы с Полинкой тоже уйдем!

— Вот это правильно, — хмыкнула Леночка. — Все уходите. А как уйдете, я чай сяду пить. Дуняша свежие пирожные с кремом купила, мне больше достанется.

— А много пирожных вредно! — возмутился я. — Я, муж или нет? Если муж, я тебе помогать стану. Вот, как девчонки уйдут…

— Не, мы вас не бросим, — пообещала Анька. — В таком трудном деле, как борьба с пирожными, можете на нас положиться. Верно, сестричка?

[1] После заключения в 1618 году Деулинского перемирия с Польшей, Московское царство уступало полякам ряд городов, включая Смоленск. Дворянам, лишившимся своих поместий, передавались земли в других регионах, в частности — на территории нынешней Вологодской области.