Господин следователь. книга 14

Глава 20 Московские каникулы

Родители завершили объезд наших усадеб. В общем и целом, остались довольны — управляющие, хотя и воруют, но в пределах разумного, крестьяне не нищенствуют, даже лошадей в их хозяйствах прибавилось, а это, надо сказать, показатель.

Открытие девчонок в области семейной генеалогии отца и матушку не слишком огорчили или удивили, зато чрезвычайно позабавили. Анька, считающаяся воспитанницей Чернавских, оказалась четвероюродной сестрой хозяина дома. Ну и ну!

Господин тайный советник, почесав затылок, сообщил, что знал, что в их роду имеются Голицыны, но не слишком-то об этом задумывался и цепочки не встраивал. Его больше интересовала прямая линия Чернавских. Вот, если бы покойный Сергей Борисович был его троюродным братом — он бы точно об этом знал, а вот троюродный дядюшка — родня, конечно, не слишком дальняя, но и не близкая. Ежели покопаться в родословных новгородского дворянства, то выяснится, что все друг другу доводятся какой-нибудь родней. Веригины с Чернавскими тоже где-то пересекаются, так, что теперь? И Бравлины с Чернавскими должны быть в родстве.

Матушка, пожав плечами сказала, что если бы она с Софьей были четвероюродными, то они бы об этом знали — сами как-то копались, выискивая связи, но не нашли. Вот, с Лизкой Шаховской (и опять неодобрительный взгляд на мужа), они в родстве — прабабушки были родными сестрами, а выяснять родственные отношения Софьи и своего Сашки ей бы и в голову не пришло.

— Это как в нашей деревне, — изрекла Анька. — У нас, если не Сизнев, так Паромонов. И если не троюродный, так двоюродный, это точно. Даже тетя Галя, на которой батька женился, пусть ее деревня и подальше, она ему тоже кем-то приходится.

Ладно, что мы не в Англии, где в обычае женитьбы кузенов, и где все так переплелось, что можно было бы оказаться братом собственного сына, а то и племянником самому себе.

Не зря существует закон убывающего родства, согласно которого, чем дальше в глубину времени, тем больше у нас общих родственников.

Поэтому, батюшка с матушкой велели нам с девчонками дурака не валять, и тетушками с племянником друг друга не именовать даже тет-а-тет, а оставаться, как мы и есть — брат и сестрички. Мы с девчонками подумали, и решили, что родители правильно рассудили. Зато теперь знаем — отчего мы с Анькой похожи, так и ладно.

Отцу через пару дней выходить на службу, да и матушке пора приступать к своим обязанностям — готовить помещение, набирать студенток и преподавателей. Основной костяк профессорско-преподавательского состава остался, разве что, нужен латинист. Разумеется, всем этим официально занимается Бородин, но у того вечно какие-то дела, да и забывает он частенько о некоторых обязанностях. Скажем — опять позабыл про дрова, а о них лучше заботится летом, а не осенью. В октябре они точно, что вздорожают.

Но все идет своим чередом, поэтому нет надобности привлекать «кризисного управляющего», который — то есть, которая, занята своими делами — возит обретенную сестричку по подружкам. У княжны Мышецкой неделю гостили. Верно, подтягивали Нину по предметам.

Полину у деда не обязательно прятать — государю доложено, теперь это забота Его Императорского Величества, а как он станет выкручиваться — его дело. Но все равно, генерал Веригин уже привык, что к нему наведываются две девчонки. Одну из них он уже внучкой считает, еще немножко, так он и Полинку станет родней считать. Может, оно и не хуже?

Я сказал, что к деду наведываются две девчонки? Нет, целых три. К генералу теперь еще и Лена наезжает. Моей супруге очень интересна оранжерея, которую строит дед. Получилась не хуже той, что в Ботаническом саду. Правда, генерал еще не решил, что он там станет разводить. Главное, чтобы он Аньку не слушал, потому что та предлагает выращивать огурцы, а потом сбывать их на рынке. Дескать — она обо всем договорится, а дедушке только за огурцами ухаживать! Но не генеральское это дело огурцы взращивать. Как по мне — лучше бы новый сорт моркови вывели, чтобы из нее полезный витаминный суп варить. Но это уже весной.

В последнее время мои «тетушки» зачастили в Царское село, к Вере Панпушко. Та собиралась познакомить Аньку со своим кузеном, артиллерийским офицером и преподавателем Михайловского училища Семеном Васильевичем.

Аньке строго-настрого наказано ничего в Царском Селе не взрывать, обещала, но посмотрела на меня с такой грустью, что стало стыдно. И чего я ребенка пытаюсь радости лишить? Подумаешь, дворец какой-нибудь на воздух поднимет. Дворцов у нас много, а Анечка одна. Попросил, чтобы себя берегла и, самое главное, Лицей не трогала. Все-таки, там Александр Сергеевич учился, стены хранят память о нем.

Подумав немножко, выдал Анне все, что я помнил об опытах Семена Панпушко, а еще о разговорах на Интернет-форумах. Кажется, мелинит следует изолировать оловянной фольгой? Еще снаряды лудили изнутри, а футляры нужно изготавливать из парафинированного картона… Сделать это следует максимально деликатно, лучше, если не сама примется разъяснять, а будет действовать через Веру.

Ну, а мы с Леной решили уехать в отпуск, устроить, так сказать, небольшое свадебное путешествие. С Европой пока неясно — если что, мы ее на осень отложим, после концерта, зато можно съездить в Москву, навестить родственников, а по возможности — и знакомых, посмотреть на достопримечательности старой и будущей столицы. Леночка очень обрадовалась. Она же и в Москве ни разу не была, и на поезде не ездила. Приключения!

Испросить отпуск на неделю, собрать вещи. Лена в мой паспорт еще в Череповце вписана. Минимум прислуги — горничная Дуняша, минимум чемоданов — три штуки, а для таскания носильщики есть.

Вокзал, железный дракон, изрыгающий серый дым из трубы и обдающий перрон паром. Запах такой, как будто одновременно протапливают десять домов. Впрочем, когда паровозы на каменный уголь перейдут, пахнуть будет противнее.

Леночка вцепилась в мой локоть. Похоже, барышня немного побаивается. Еще бы! Я сам, когда первый раз паровоз увидел — в прошлом году, когда ездил экзамены сдавать, слегка испугался. Электровозы, которыми некогда пользовался, это другое.

Лене на пароходах приходилось плавать — от Белозерска до Череповца, и по Белому озеру, но пароходы кажутся безопаснее, пусть и гудят.

— Ничего страшного, — шепнул я ей на ушко. — Вначале всем становится не по себе, потом привыкают. Я сейчас поднимусь, и руку подам.

Супруга только обреченно кивнула, слегка придержала подол платья и решительно шагнула по откидной лестнице, навстречу любимому мужу.

— Ух, — выдохнула Лена, проходя в тамбур. — Как хорошо, что Аня не видит! Иначе бы стыдно было.

— Аня сама боялась, когда мы в Москву поехали, — быстренько соврал я, возводя поклеп на Аньку. Не помню, чтобы девчонка испугалась, а если и было такое, то вида не показала.

Да мне самому, помнится, не по себе стало, когда услышал паровозный гудок, а весь перрон окутался клубами пара, словно горячего тумана.

Вместе с нами ехало еще трое пассажиров — отставной полковник, отправившийся в Москву, где ему предстояло пересесть на киевский поезд — отправлялся входить в наследование имением покойного дядюшки, статский советник из министерства просвещения, получивший перевод в Москву и пожилая дама, представившаяся баронессой фон Менгден.

Дорога прошла спокойно. Полковник с советником мирно играли в карты. Даже не знаю, что у них за игра такая. Звали и меня, но я отказался.

Баронесса дремала, а мы с Леной пялились в окно до тех пор, пока не стемнело. В поезде почти не спали — так, немножко, но утром чувствовали себя бодрыми.

Разумеется, в дороге не хватало Аньки. Эта проныра бы обеспечила всех нас чаем прямо в вагоне, но чай или кофе можно выпить и в станционном буфете.

С вокзала взяли извозчика, и махнули к госпоже генеральше Лесковской, у которой мы и решили остановиться. У нее и дом больше, да она мне больше по душе пришлась.

Самое замечательное, что у госпожи генеральши есть своя баня! В Череповце, когда мы только-только поженились, Леночка стеснялась ходить в баню вместе с мужчиной — пусть это и муж. Наверное, потом бы привыкла, но мы в столицу уехали. А в Питере — сером и унылом, такого счастья, как баня нет. Разумеется, общественные бани имеются, можно взять отдельный номер для супругов, но… Хрен его знает, кто пользовался этим номером до тебя, лучше не рисковать.

И вот еще что… Если кто-то что-то подумал, то он не прав. В бане нужно мыться. Но это я так, к слову.

Погостили у тетушки генеральши, съездили в гости к полковнику и полковнице Винтерам, по Москве побродили. Сутолоки поменьше, чем в Питере, но улицы кривые (это я еще в прошлый раз заметил), и торговля организована бестолково.

Лаврушинский переулок на месте. Вот только, Третьяковская галерея, именуемая нынче «Московская городская галерея Павла и Сергея Третьяковых» не такая, какой я ее привык видеть. Где теремок? А тут стоит двухэтажное здание с пристройками, приделанными довольно неуклюже. Ладно, как могли, так и пристроили. Главное, что внутри.

Леночка была в восторге, а я ходил по залам и пытался понять — чего же здесь не хватает?

Точно, что ни Врубеля пока нет, ни Серова с Коровиным, ни Зинаиды Серебряковой с ее дивным автопортретом.

Зато нас встретила картина художника Худякова «Стычка с финляндскими контрабандистами». Раньше я отчего-то эту картину пропускал, а нынче начал рассматривать. Хорошая картина, пограничники, пытающиеся задержать контрабандистов, очень хорошо прописаны. А еще — очень жизненная ситуация, хотя несведущий человек не поймет — отчего же русские погранцы гоняют подданных Российской империи? Да и какая контрабанда может быть внутри единого государства?

Забавно, но Финляндия у нас часть Российской империи, а законы в ней отличаются от наших. Скажем — таможенные пошлины на импортные товары там ниже, чем у нас. Соответственно, тем же шведам с датчанами выгоднее завезти товары в Великое княжество Финляндское, а потом тайно переправить в Петербург. Правда, все финские товары, за исключением леса и стройматериалов (но кто же лес в Россию повезет?) облагались пошлинами. Таможне прибыль, зато контрабандистам раздолье. А сколько головной боли пограничникам?

Так что, правильную картину господин Худяков написал.

Репин в Третьяковке имеется, и «Крестный ход в Курской губернии» уже идет, но других картин нет. А ведь «Бурлаки на Волге» уже написаны, я об этом знаю. И где они, бурлаки? Ах, так они же не здесь, а в Русском музее, а музей этот покамест личная коллекция государя. Портреты писателей кисти Перова. Еще хорошо, что «Всадница» работы Карла Брюллова на месте. «Утро стрелецкой казни» Сурикова висит, но «Перехода Суворова через Альпы» не нашел. Не думаю, что Александр Васильевич Альпы не перешел, стало быть, картина еще не написана. И да, Сибирь пока Ермак не покорил. Чего-то еще я здесь ожидал увидеть? А, «Боярыню Морозову»!

А куда делась «Неизвестная» кисти Крамского? То, что написана, точно знаю, и то, что она в Третьяковской картинной галерее — тоже. Сам видел[1].

Следующий пункт плана пребывания в Москве Аптекарский огород.

Когда извозчик нас туда вез, я опять размышлял — узнаю ли это место? С той, моей прошлой Ленкой, мы здесь частенько бывали. Казалось — я уже сам способен экскурсии здесь водить. Центральный вход, длинный пруд, липовая аллея. Справа лещина.

Но, как водится, все не так. Вход не с привычного мне проспекта Мира (да и проспекта такого нет), а с Грохольского переулка. А там, где вход — кассы на втором этаже, а на первом вкусное мороженое продают, стоит деревянный дом, обнесенный забором, за которым густые заросли.

В отличие от Третьяковской галереи, вход в Аптекарский огород оказался платным. Простая деревянная будка, в которой не сидит, а отчего-то стоит барышня в сером фартуке. С меня взяли пятнадцать копеек, а Леночки десять. Почему такая дискриминация?

Скульптуры собаке, что радостно валяется на лужайке, пока нет, зато лиственница, посаженная Петром Великим, стоит в полном своем великолепии, а не в том грустном виде, который я запомнил из 21 столетия. Правда, смущает меня, эта лиственница. А она точно Петром посажена? Такое впечатление, что сажали лет… пятьдесят назад.

Поэтому, лучше от высказываний удержусь, сделаю вид, что и сам здесь впервые. В каком-то смысле, так оно и есть. Все не так, и не этак. Даже старинный пруд, про который я знал, что его вырыли еще в 18 веке, а дно укрепляли несколькими слоями глины, совсем не похож на тот, к которому я привык — он гораздо больше, нежели в моем времени, а берега присыпаны камнями.

Только вернулись из Аптекарского огорода, собирались поделиться с тетушкой впечатлениями, как нас с супругой похитили. Причем, не какой-то злодей, а главный законник Москвы и губернии — прокурор Геловани. Он уже устроился в гостиной, а теперь рассказывал о чем-то тетушке.

Увидев меня, статский советник распахнул объятия.

— Иван Александрович, — воскликнул Давид Зурабович. — Как же я рад!

Отпустив меня, припал к руке моей Леночки.

— Нисколько не сомневался, что у такого хорошего человека, как Иван Александрович, и жена должна быть красавицей. Узнал, что вы в Москве, поэтому, решил сам за вами приехать. Дочка очень просила привезти ей Ивана Александровича и его красавицу-жену. Хочет что-то вам показать, и что-то подружке передать.

Разумеется, после таких комплиментов, мы с супругой развесили уши и позволили усадить нас в прокурорский экипаж — ему свой выезд по службе положено иметь.

Пока ехали, Геловани с грустью сказал:

— Иван Александрович, не хотел огорчать ни вас, ни вашу сестренку, но ее протеже оказался ни на что не годен.

— А что за протеже? — не понял я, но у жены, к счастью, память была получше: — Видимо, речь идет о младшем брате господина Чехова?

Точно, теперь и я вспомнил. Антон Павлович сетовал, что младшего брата — талантливого художника отчислили из Художественного училища, а теперь над ним нависла угроза отправиться на армейскую службу.

— Совершенно верно, — кивнул прокурор. — Анечка попросила пристроить господина Чехова-младшего судебным рисовальщиком, я был готов, его отыскали, но он был в таком неприглядном состоянии, что разговор был просто бессмыслен. Оставили ему записку — дескать, должность для него попридержим, но он так и не явился.

Я только руками развел. Читал, что младший брат Антона Павловича был пьяницей, значит, это не просто слухи. Не повезло талантливому человеку с родней. Но наша совесть чиста. Мы господину Чехову мстить не стали, напротив, брату его протекцию оказали, а то, что тот не сумел ею воспользоваться — не наша вина.

Пока в доме князя Геловани накрывали на стол, княжна Манана, превратившаяся из девочки-подростка в статную восточную красавицу, показывала нам с Леной своей хозяйство.

Во дворе у Московского окружного прокурора теперь имелось строение, в котором содержалось… пять коз. Точно помню, что год назад их было две. Откуда еще три штуки взялось?

Если содержатся коровы — это коровник, ежели овцы — овчарня, а как называется помещение, где живут козы? Неужели козлятник?

— Наши козочки — самые лучшие в Москве, — сообщила Манана. — Козляток у них пока нет, но скоро будут. Друзья и знакомые уже в очередь выстроились. Анечка советовала их не меньше, чем по сто рублей продавать, но батюшка говорит — можно и по семьдесят. Я из-за козочек передумала в Медицинское училище поступать. Как в Петербург ехать, если мое хозяйство здесь? А с собой их везти — испугаются.

Я мысленно перекрестился. Если бы еще грузинская княжна свалилась на мою голову — тогда бы перевелся куда-нибудь.

Гостеприимный дом князя Геловани мы с Леной покинули ближе к полуночи. Любимая уже засыпала, да и я, откровенно-то говоря устал. Уж не знаю, каким это чудом вообще под стол не упал.

Князь Геловани был очень счастлив. Дай ему волю — он бы нас и до завтра не отпустил, но пора и честь знать.

Отец и дочь Геловани проводили нас к экипажу, куда уже стаскивали подарки — для нас с Леной, и для Ани. Шесть огромных бутылей с вином, оплетенные соломой. Куда нам столько? Ладно, пару оставлю генеральше Лесковской. Пусть зятя с дочкой побалует.

— А это что? — удивился я, посмотрев, как один из слуг устраивает около кучера мешок, напоминающий не то мешок с зерном, не то с кукурузой.

— Аня мне как-то писала, что собиралась лобио приготовить, но фасоли не отыскала, — пояснила Манана. — А нам как раз свежую привезли. Кухарка говорит — такого мешка надолго хватит.

В Петербурге не отыскала фасоли? Быть такого не может. Про Череповец-то я помню, Анька жаловалась. А нам теперь все это добро до Петербурга тащить. Ладно, не сам потащу, на то носильщики есть.

Наобнимавшись, нацеловавшись с хозяевами дома, мы все-таки уселись и покатили к тетушке.

— Вот, как вернемся в Питер, смешаю фасоль с горохом, и заставлю Аньку перебирать, — мстительно сказал я.

— Ага, — согласилась Леночка, устраивая свою голову на моем плече. Потом моя полуспящая красавица, с трудом подавляя зевоту, мудро заметила:

— Фасоль от гороха отделить просто. Лучше с бобами!

[1] А потому, что Павел Третьяков отказался покупать скандальную картину, и она попала в галерею уже после революции.