Господин следователь. книга 14

Глава 10 Наша Аня приехала

Только отдал фуражку горничной, как был немедленно атакован.

— Ваня, братишка, как я соскучилась! — завопила Анька, повиснув у меня на шее. А ведь тяжеленькая у меня сестричка. Точно сказать не могу — на руках я ее давно не держал… да, когда мы с отцом спящую девочку из кареты выносили, но показалось, что поправилась. И личико стало чуть-чуть круглее. Но так даже лучше, если у девочки — то есть, у барышни, щечки появились.

Похоже, Анечка сидела в засаде, чтобы неожиданно и так бурно поздороваться. А ведь я сам, очень рад появлению сестрички. Ну да, девчонка вредная, и нам с Леной вдвоем хорошо, но без нашей младшенькой чего-то не хватало. И вот, наконец-то. Так и вспомнилась реклама из детства «Тетя Ася приехала». Правда, с чем она приехала, не помню.

Покружил Анечку — ну да, точно, поправилась, попытался поставить на место. А барышня получила замечание от Людмилы, своей бонны, которая у нас считается горничной.

— Анна Игнатьевна, барышням полагается вести себя сдержанно и не вешаться на шею молодым людям, пусть они и считаются вашими братьями.

— Да ладно, немножко-то повисю, — хмыкнула учащаяся барышня, но меня отпустила. Разумеется, сразу же принялась командовать: — Ваня, мой передние лапы, и приходи чай пить. Леночка уже на стол накрывает. Я из Череповца печенье привезла, от Лентовских. И вкусности всякие.

— Анна Игнатьевна, сколько же можно вам говорить? — обреченно вздохнула бонна. — Я уж не говорю, что у Ивана Александровича не лапы, а руки, а то, что давать подобные наставления неприлично.

— Да-да, вы совершенно правы сударыня, — не стала спорить Аня. Шаркнула ножкой, присела в полупоклоне. — Виновата, больше такого не повторится. А если и повторится, но не такое.

— Тяжело с ней? — с сочувствием поинтересовался я у Людмилы, но та только неопределенно повела плечиком, и ушла.

Странная у нас горничная. Все понимаю — обидно бывшей преподавательнице Смольного института и дворянке, служить в горняшках, быть на побегушках у вчерашней крестьянки, а еще и заниматься ее воспитанием. Но кто неволит? Отец с маменькой уже не раз заводили разговор — дескать, мадмуазель Людмила, мы готовы вам и жалованье повысить, и за общим столом вы должны сидеть, если станете числиться гувернанткой, но она ни в какую. Это что, способ самоуничижения? Или ей денег не надо? Все-таки, горничная получает семь рублей (у нас девять), а гувернантка меньше, чем за двадцать работать не станет, да еще с господским столом и отдельной комнатой. Впрочем, это ее выбор. Сама решила «опроститься», побыть женщиной «рабочей профессии».

Леночка, успевшая накрыть на стол в нашей любимой Малой столовой, радовалась, не меньше моего. Понятно — приехала подружка, которая скрасит ее одиночество и скуку, хотя сама супруга в этом не признается — дескать, дел у нее хватает. Но я-то переживаю.

Поцеловав любимую, спросил:

— Леночка, наша сестренка свою старшенькую не привезла?

Девчонки сразу поняли, о чем речь. Леночка, улыбаясь, сказала:

— Я тоже опасалась, когда карета во двор заехала. Думала — кого мне встречать придется— не то барышню, не то козочку?

— Коза предпочтительней, — не удержался я от шпильки. — Стоит себе в стойле, иной раз блеет, сено просит, зато не командует.

— Ну вы тоже, совсем уж обо мне плохо думаете, — надулась Аня. — Когда это я вами командовала?

Мы с Леной переглянулись, дружно засмеялись. Не командует она! Если впрямую не командует, то манипулирует, добиваясь своего. Другое дело, что эти манипуляции отторжения не вызывают и нами принимаются. К тому же — мы уже Анькины ухватки знаем.

— Поросята вы, пусть и без пятачков, — пришла Анька к выводу. — И чего это я по вам скучала? Печенье им привезла, а могла бы сама по дороге съесть. Ладно, Ваня — он вообще без совести, а Лена-то могла оценить! Ишь, а еще подруга. Я-то ей самое вкусное печенье везла, варенье от тетушки, а она…

Пришлось нам с Леной бросать чай, вкусные печенинки (чувствуется кухня Лентовских) и утешать Аньку. Конечно же, и дулась она не всерьез, и мы это понимаем, но, опять-таки, определенный ритуал. И впрямь — печенье же довезла? А вот где наши пирожные? Правда, если они с кремом, то дороги бы не выдержали.

— Я Маньку проведала, убедилась, что у ней все хорошо, — вздохнула Аня. — Тетя Нина с Фросей ее обихаживают. И меня она уже забывать стала.

Так ведь поговорка о том, что с глаз долой — из сердца вон, применительно не только к людям, но и к козам.

— Как вообще славный город Череповец? — поинтересовался я, а Леночка поддакнула:

— Да, как он там?

— Слушайте, я и Череповца-то толком не видела, — вздохнула Анечка. — Как только к Анне Николаевне приехали, так меня сразу за стол — дескать, барышня, покушай с дороги! Спрашивает — как там любимая племянница, почему редко пишет, всего раз в неделю? Потом от Лентовских пришли — мол, Иван Андреевич и Мария Ивановна очень питерскую барышню видеть хотят. Как же туда не сходить? И о делах перетолковать, да и пирожные у них самые лучшие. А потом от Василия Яковлевича и Веры Львовна посланник — а где сестренка нашего друга? Им же интересно — как там их друг Ваня? И все меня сразу кормить, да еще говорят — что-то ты барышня в столице похудела, давай-ка кушай! Отобедала — так меня Муся изловила — пойдем чай пить! А как откажешь? А следом Катя. А ведь мне же еще в Борок надо было, а там тетя Галя с пирогами. А пироги у нее вкусные. Еще батькин… то есть, батюшкин хозяин, господин Высотский. Ему тоже захотелось со мной поговорить. А если поговорить — так тоже обед. Вишь, пока я в Череповце-то жила, не слушал, а теперь призадумался — а не стоит и на самом деле построить дома для работников, которые железо куют? Но опасается, если Иван Андреевич завод построит, то все работники к Милютину переметнутся. Я ему говорю — вы без людей не останетесь. По первому времени кто-то к Милютину и уйдет, все-таки, на паровозостроительном заводе платить станут больше, чем у него, но все образуется. Ивану Андреевичу только умелые люди нужны, а сколько ему работников надо? Ну, сто допустим, двести, но мужиков-то в деревнях хватает, все равно работу в городе искать станут.

Значит, Анна все-таки не зря в Череповец съездила. Съездила, и ценные указания купцам первой гильдии выдала. Ну, эта может.

— А по самому заводу паровозостроительному? — поинтересовался я. — Место нашли?

— Не только нашли, но там уже деревья вырубили, котлован роют, скоро фундамент начнут закладывать, а до осени стены возведут, крышу поставят. Мужики как раз отсеялись, сено косить еще рано, работников много понабежало. Кое-кто, из малоземельных, уже заявили, что готовы на этом заводе работать. Не пришлось бы городскому голове еще одно заводское училище открывать. Еще Иван Андреевич собирается у себя электростанцию ставить — мол, и по ночам можно будет работать, значит, паровозов больше выпускать. Самое сложное потом будет — оборудование ставить, но справятся. Кстати, Василий Андреевич тебе поклон шлет и сообщает, что он первые денежки перевел — триста рублей. Он для этого на твое имя специальный счет в Волжско-Камском банке открыл, чтобы не путаться — что и от кого. Захочешь, чтобы деньги сюда переводили — письмо напиши.

— А что за Василий Андреевич? — не понял я. — И за что деньги?

— Василий Андреевич — брат Ивана Андреевича. А деньги тебе за твою идею с маслом. Говорит — первую партию уже в Нижний Новгород отвезли, распродали сразу. Теперь собирается стадо расширять. Стадо расширит — и масла больше, и твоя доля больше. И коз еще стали разводить, таких… с пухом которые.

Точно же, из головы вылетело, что у Милютина еще и брат имеется. Тот самый, который и претворяет в жизнь прожекты старшего брата. А я-то уже и забыл, что шел разговор о парижском масле. А братья Милютины помнят. Но вроде, я от своей доли отказывался? Просил, чтобы ее на что-то другое использовали? Или нет? Не помню. Лучше я потом письмо Ивану Андреевичу напишу, уточню.

— А еще я господина Федышинского встретила, — сообщила Анька. Лукаво посмотрев на меня, сказала: — Михаил Терентьевич спрашивал — дескать, не собирается ли Иван Александрович обратно? Мол, медикам положено атеистами быть, но он, после твоего отъезда, каждый день в собор ходит и свечечку ставит. Знаешь, за что?

— Догадываюсь, — буркнул я. — За то, чтобы Чернавский обратно не возвращался.

— Не-а, не совсем так. За то, чтобы в Петербурге тебе и карьера шла в гору, и, чтобы он там чины получал. Сказал, что на радости даже пить бросил.

Вот так вот. А я старого медика другом считал. А он, вишь, пить бросил.

Но в общем и целом, ничего в Череповце не изменилось. Младшая Нюшка Сизнева растет, скоро ходить начнет, Петька всю зиму отучился в школе, авось, через пару годиков сможет в Александровское техническое училище поступить. А там, как его в Политехнический институт преобразуют, станет учиться дальше.

Все так, и все по-прежнему. Изменения начнутся потом, когда через город пройдет железная дорога, заработает паровозостроительный завод.

Вот, если бы еще металлургическое производство туда подтянуть, как в моем времени. Оленегорский окатыш, каменный уголь из Воркуты. Еще бы придумать что-то такое, чтобы не строить Рыбинскую ГРЭС, и не затапливать тысячи гектаров земли.

— Ваня, ты о чем задумался? — отвлекла меня Лена. — Послушал бы, что Анечка рассказывает о твоем бывшем коллеге.

— О ком это?

— Об окружном прокуроре Книсмице, — пояснила Лена. — Аня сказала, что он подал в отставку, а теперь решил удалиться в монастырь.

— Ага, — подтвердила Аня. — Девочки из гимназии сказали, что он уже и отставку получил, только не знает — в какой монастырь идти?

Я только покачал головой. Кажется, дошло, что случилось с Эмилем Эмильевичем, который стал избегать и жену, и любовницу. А я-то и понять не мог — что с ним такое? Какие-то метания, смятение чувств.

— Но он же, вроде, собирался в уездное земство устроиться?

— Видимо, передумал, — хмыкнул Аня. Потом посмотрела на меня и спросила: — Ваня, а ты говорил, что больше на убийства не станешь бегать, как в Череповце, а будешь в кабинете сидеть. И что такое?

— Ну, я сейчас в кабинете не сижу, потому что барышню потерявшуюся ищу, — растерянно отозвался я. — А по убийству… тут все случайно получилось. Да, а ты-то откуда знаешь? Я даже Лене ничего не говорил.

— Да, и я не знала, — удивилась Лена. — Ты же говорил, что барышню ищешь?

— Барышню я ищу, это у меня главное. Вон, сегодня все утро с ее подругами разговаривал. А по убийству, так там и рассказывать не о чем, — развел я руками. — Все чисто случайно вышло. Пошел вчера со своим напарником из Сыскной полиции поговорить, уточнить кое-что — мне одному Петербург не обойти, а там убийство. И следователь, который должен работать, куда-то пропал. Вот, пришлось подключиться.

— Правильно, как убийство, так наш Иван, словно боевой конь, услышавший звук трубы, побежал раскрывать, — усмехнулась Аня.

— Так там и раскрывать-то нечего было. Все без меня раскрыли. Я только осмотр провел, с потерпевшим поговорил, — хмыкнул я. — Но ты скажи, откуда знаешь?

— А вы газеты сегодняшние не читали? — поинтересовалась Анька.

— Не успел — какие газеты? — слегка возмутился я.

— И я не читала, — покачала головой Лена и пояснила. — Я сегодня с кухаркой и горничной ножи с вилками чистила. Маменька из Новгорода целый ящик столового серебра прислала, а оно черное. Написала — мол, все почистим, как приедет, но зачем ждать?

— А разве хозяйка дома должна серебро чистить? — удивилась Анька.

Признаться, я тоже.

— Вот, серебро-то как раз хозяйка и должна чистить. Этому меня еще моя маменька учила, и тетушка. Все остальное пусть прислуга чистит, а серебро хозяйка.

— А чем вы чистили? — начала расспрашивать Аня, да еще с неким профессиональным интересом.

— Можно мелом, а мы зубным порошком, а чем еще?

— Ну, чем-нибудь таким…— сделала Анька неопределенный жест рукой. — Так, чтобы не мучиться, сразу закинуть, пожамкать немного, а потом вытащить чистеньким и блестящим.

— Серебро можно раствором аммиака чистить, — подсказал я. — Еще аммиаком хорошо стекло мыть, хрусталь. Правда, аммиак нужно в воде разводить, а сколько капель — не помню.

Мои барышни дружно уставились на меня, а Лена спросила:

— Ваня, а ты откуда такие вещи знаешь? Про серебро, про стекло?

— А про аммиак? — заинтересованно спросила Анька.

Ишь, юный взрывотехник считает, что ее братец уж совсем человек темный. А он умный. Да, откуда я про аммиак знаю? Хм… а откуда про применение в быту знаю? Серебро, предположим, самому доводилось чистить, когда практику проходил в музее. А про стекло… Как объяснить, что в 90-е годы будущего столетия, офицерской жене — моей тамошней матушке, приходилось выкручиваться? Тогда все выкручивались, как умели. Это потом появились всякие специальные средства — пшикнул на окно, тряпкой протер, красота и чистота.

— Про аммиак узнал, когда судебную медицину учил, — начал я врать. — С его помощью рекомендуют проверку проводить — умер человек или нет. Тряпочку намочить, поднести к носу. Если живой — то очухается. — Подумав немного, добавил: — Разумеется, не всегда.

— Точно, — с уважением посмотрела на меня Анна. — Александр Порфирьевич говорит — лучше всякой нюхательной соли барышень из обморока выводит. Я понюхала как-то… бр-рр. Точно, если не помер, сразу очухаешься. В нашей лаборатории раствор аммиака имеется. Попросить, чтобы скляночку налили?

— Лучше не надо, — испугалась Лена, а я поддержал супругу: — Принесешь, а потом нам всем будет большой бр-рр.

В Анькиных ручках и нашатырь может превратиться в взрывчатку. Пытаясь уйти от темы, напомнил:

— Ты что-то про газету говорила?

— Ага, сейчас, — отозвалась Аня. Встала, и ускакала.

Когда же она научится ходить не спеша, как положено приличной барышне?

— Ваня, а знаешь, что я подумала? — спросила вдруг Лена.

Господи, неужели, про аммиак?

— Я тут подумала… — повторила Лена. — Возможно, все-таки стоит сказать Ане, что у нее есть сестра? Не ждать, как отреагирует на это Полина? Сестра, она сестра и есть. Ты опасаешься, что пропавшая барышня Аню как сестру не воспримет? И такое возможно. Вот, как бы ты сам воспринял, если бы узнал, что у тебя есть брат? Очень бы обрадовался?

— Не слишком, — признался я. — Скорее — удивился бы.

Вопрос, что называется, сложный. Уверен, что у моих родителей — ни у отца, а уж тем более, у матушки, побочных детей нет. Но если чисто теоретически рассуждать, не слишком бы я обрадовался. Здесь вопрос даже не в родительских деньгах, не в наследстве, о котором переживает графиня Левашова. Все проще. Жил я себе один, а тут — бац, и какой-то брат? И родительскую любовь придется с ним делить. Впрочем, это-то я переживу, сам иной раз осознаю, что я не тот Иван, который должен сидеть в этой шкуре. Сам себе удивляюсь, что считаю своими родителями людей, которых увидел всего два года назад, а то и меньше. Хорошо, если этот брат окажется приличным человеком, а если нет? Появится на моем пути какой-нибудь пьяница, дебошир, а то и просто — порядочная сволочь, и что с этим делать? Любить как брата? Так все люди братья, только некоторых из них я в тюрьму сажаю, и на каторгу отправляю. А есть и такие, которых, вроде бы, на каторгу не за что отправлять, а избавиться от них хочется.

— Мне кажется, Анечке нужно правду узнать. И пусть не считает, что она одна в этом мире. И эта девочка, тоже. А там — как они сами решат.

Пока мы с супругой рассуждали, появилась Аня с «Санкт-Петербургским листком». Завернув газету, чтобы было удобнее, прочитала вслух:

'Позавчера в доходном доме на Крюковом канале свершилось злодейское преступление. Приказчик К. обнаружил в своей квартире хладный труп любимой супруги Агафьи, плавающей в луже крови. Супруги прожили вместе в любви и согласии двадцать с лишним лет, вырастили двух прекрасных дочерей, по воскресным дням нянчились с внуками. Усилиями Сыскной полиции удалось установить, что преступник — отставной солдат Кокарев, ранее бежавший из турецкого плена, который является близким родственником несчастной женщины. Что заставило бывшего героя совершить беспримерный по своему чудовищному воплощению акт немыслимой бесчеловечной жестокости и отрезать голову своей родственницы? Кто сможет на это ответить? Что же это? Жадность? Несчастная любовь? Или иные причины?

Нужно отдать должное нашей Сыскной полиции — преступник задержан спустя десять часов после совершения им сего злодейского акта, и спустя три часа после того, как полиция узнала об этом гнусном преступлении. Заметим, что кроме Сыскной полиции в расследовании кровавого злодеяния принимал участие самый известный судебный следователь России г-н Чернавский'.

Аня читала с выражением, а завершив чтение, спросила:

— Ну как вам сей опус?

— Ужас, — только и произнесла Леночка. — Про слог и стиль я вообще молчу. Неужели людям такие подробности интересны? Кровавое, бесчеловечное…

Мысленно удивился оперативности репортера, а еще тому — зачем меня-то сюда приплетать? И кто всю эту информацию слил? Неужели сам Казначеев? Александр Алексеевич не производит впечатления болтуна.

— Руки бы оторвать репортеру, который все это писал, — грустно заметил я. — А заодно — редактору голову открутить, который проглядел, что злоумышленника назвали преступником до вынесения приговора. А вообще, убийство раскрыто, осталось лишь кое-какие детали уточнить, допросы провести — рутинное дело. Меня сейчас другое волнует.

Я вкратце рассказал о бегстве из отчего дома шестнадцатилетней барышни. Упомянул о том, кто ее родители, а еще — что мать мне кажется странной, а отец откровенно говорит, что он ей не родной.

— Бедная барышня, — пожалела Аня незнакомую девочку. — Я бы на ее месте давно сбежала. Правда, — призадумалась названная сестричка. — Как говорит Ваня, вначале следует продумать пути отхода. Во-первых — куда сбегать, чтобы не попасть в лапы каких-нибудь негодяев? Во-вторых — на что существовать дальше? Деньги тебе птицы в клюве не принесут, а жить как-то надо. Если жить честно, то придется что-то придумать. И документы нужны. Одна бы Полина не вытянула.

— Понятно, что этой барышне кто-то помог. Кто-то за ней стоит. Боюсь, пока я это не смогу вычислить. Есть кое-какие мысли, но пока не знаю — как мне все вместе соединить? Но дело-то пока не в самой барышне. Аня, ты будешь очень удивлена, если я скажу, кто настоящий отец Полины.

— А почему я буду удивлена? — хмыкнула Анька. — Я бы удивилась, если бы узнала, что ее отец это ты. Но ты и по возрасту не подходишь, да и порядочный ты у нас, чтобы детей на стороне заводить. На Александра Ивановича грешат, что я его дочь — но я-то знаю, что это не так. А про остальных-то что удивляться?

Ну, коза. Не то она мне комплимент высказала, не то напротив — сомнение в моих мужских способностях?

— Аня, отцом Полины является Сергей Борисович Голицын. Ты бы хотела с ней познакомиться?

— Вот это да! — пришла в изумление Анна. Ладно, что не присвистнула. Подумав, сказала: — Если честно, то я не знаю — хочу или нет. Если бы, годика два назад узнала — забегала бы от счастья, а теперь… Нет, точно не знаю. И в сердце у меня ничего не стучит, не екает. Кто знает, сколько там детишек у князя Голицына по белому свету скачет, но мой-то отец все равно Игнат Сизнев. Был он им, им и останется. И родственники у меня есть. Два брата, и две сестры. А еще названная маменька.

Анечка встала из-за стола, отошла к дивану. Уселась, уставившись в одну точку. Как бы наша младшенькая плакать не начала. А ведь и начала. Ох, редко Аня плачет, но у меня от ее слез сразу, словно нож по сердцу. Вообще не могу видеть, как девчонки плачут.

Конечно же, мы с Леной подбежали к сестренке, уселись и обняли ее с двух сторон.

— Ань, ты чего?

— Анечка, не плачь, мы тебя очень любим.

— Мне барышню эту жалко, — пояснила наша сестричка. — Как же ей жить-то? Ваня, когда ты ее найдешь, обязательно нас познакомь. Нельзя, чтобы барышни одни на белом свете жили.

Интересный подход. Когда найдешь. А найду ли? А если поступить совершенно наоборот?