Господин следователь. книга 14

Глава 13 Романтик

Ну вот, день Ангела Анечки мы отпраздновали. И в церковь сходили, и праздничный обед устроили, и подарки вручили.

С подарками очень забавно получилось. Мы с родителями, словно бы сговорились… Нет, подарили не часики, а нечто иное. Мы с Леночкой насмотрели на Невском саквояж — небольшой, аккуратный, из кожи (приказчик уверял — что из воловьей), на жестком каркасе и с замочком. По фильмам помню, что английские доктора ходили на вызов с такими вот саквояжиками. Кажется, он и в нашем сериале про Холмса был — револьвер, зубная щетка и запасной воротничок туда точно поместятся. Анечке, по окончанию училища, в самый раз, чтобы медицинские инструменты туда складывать. А не станет работать докторшей, так этот саквояж и в обычной жизни пригодится.

Приказчик еще сказал, что этот саквояж именуется «гладстонским», правда, не смог объяснить почему. Уж не в честь ли Гладстона, английского премьер-министра, который недавно ушел в отставку?

В той жизни я тоже очень хотел приобрести саквояж, но не стал. Куда он мне? Конспекты лекций складывать неудобно, а в поездке практичнее чемодан на колесиках или сумка.

А родители преподнесли Анечке замечательную сумочку, в которую уже был вложен «малый дамский набор» — зеркальце с гребешком, кружевные платочки, флакончик духов, записная книжечка и маленькое портмоне.

У Аньки уже парочка сумочек есть, но сумочек, как известно, много не бывает. И Леночке, судя по всему, сумочка тоже понравилась. Но покупать ей точно такую же — исключено. Ладно, потом пройдемся по магазинам, что-нибудь да присмотрим.

Разумеется, не обошлось и без песен. Мы с Леночкой исполнили дуэтом и «Песенку первоклассника», и «У беды глаза зеленые», «Улетели листья с тополей». Обкатали кое-что из того, что решили исполнить на концерте у государя.Потом я спел почти все, что помнил из Булата Шалвовича, а Лена исполнила несколько романсов.

Разумеется, старшему поколению понравилось далеко не все. Скажем, «Волшебник-недоучка» не покатил, а песенку про гимназистку седьмого класса мы вообще не решились спеть. Как-нибудь потом, когда родителей дома не будет.

После обеда, плавно перешедшего в ужин, женщины ушли в гостиную, потом переместились в Анькину комнату. Подозреваю, что сейчас и Лена и Аня (не исключено, что и госпожа тайная советница) новую сумочку осматривают, соображают — к какому наряду она лучше подойдет? Для женщины это дело важное, лучше не мешать.

Мужская часть семьи, перешла в кабинет. Мужская — это не только тайный советник с коллежским асессором, но и Кузьма.

Кузьма почему-то в последнее время выбрал своим главным наперсником батюшку. Если уж Александр Иванович сел, так обязательно, «из ниоткуда», появится рыжий наглец, и заберется к отцу на колени.

А товарищ министра, хотя поначалу кота и шугал, ворчал — мол, зверушки должны свое место знать, пользу приносить, мышей ловить, а из-за этого мерзавца сплошная шерсть — горничные перед выходом хозяина его мундир осматривают, чистят, потом смирился. И, мало того, что смирился, так они с Кузькой не разлей вода. Раньше, приехав со службы, батюшка всех женщин в щечку целовал, а теперь только кивает, а потом начинает обниматься с котом. Александр Иванович таким вниманием очень гордится, а мы… Завидно, если честно, особенно нам с Анькой. Ведь изначально-то это был наш котик! А тут, рыжий прохвост, выбрал себе другого покровителя.

Батюшка, наглаживая кота, кивнул мне на дальний шкафчик с «секретной» полкой:

— Ваня, сходи, сам возьми, а у меня тут…

Ну, правильно. Раньше-то отец бы и сам сходил, и коньяк с рюмочками принес — это тоже ритуал, а как котика с коленей скидывать? Никак нельзя котиков гнать.

А в шкафчике, разумеется, не только коньяк, но и блюдце с нарезанным лимоном. Интересно, что за добрая душа постаралась? Подозреваю, что Леночка распорядилась.

— Сам-то будешь или опять, только понюхаешь? — усмехнулся отец, наблюдая, как я раздумываю — наполнять ли свою рюмку целиком, или половинки достаточно? Решил, пусть будет целая.

Вместе с женщинами мы нынче выпили бутылку шампанского — Анечке бокал налили, так мне, вроде, и хватит. Напиваться никак нельзя. Вон, помню, накундехались мы как-то с исправником, так я «Гимн российской полиции» сочинил. Я даже на свадьбе только делал вид, что пил. Но за компанию с отцом можно. Не целую, а половинку.

— Вижу, о чем-то поговорить хочешь? — спросил отец.

Разумеется, поговорить есть о чем. Я-то хотел предложить отцу выступить с очередным нововведением — создать при градоначальнике дежурную оперативно-следственную группу, которая бы выезжала на место преступления. А для мобильности оснастить все полицейские отделения телефонной связью. Но, посмотрев статистику преступлений по столице, решил пока нововведение отложить. Все-таки, при 15–20 убийствах в год, дежурные бригады создавать нет смысла, а тяжкие преступления, худо-бедно, у нас раскрываются почти все.

Но хочется поговорить о другом. Например, о поездке в Новгород.В газетах пока только одна заметка — дескать, Череповецкое земство упразднено.

— Ты и на самом деле череповецкое земство закрыл? — поинтересовался я.

— Я земство закрыть бы никак не мог, закон не позволяет. Я только свою подпись поставил — дескать, министерство не возражает. К тому же — не земство закрыто, это наши газеты опять врут, а выборный орган заменен на внешнего управляющего — чиновника по особым поручениям при губернаторе. Само земство не тронуто. Просто, в течении трех лет, земское собрание не сможет избирать земскую управу. А все остальные вопросы — ради бога, решайте. Образованием занимайтесь, почтой, медициной и всем прочим, что вам положено.

— И что на Румянцева накопали? Ну, кроме того, что препирается с государственными органами, спорит с купцами о налогах, жалованье задерживает?

— По-хорошему — Румянцева бы следовало под суд отдать, за злоупотребление властью. Поднимаем журналы заседаний земских собраний Череповецкого уездного земства, а оказалось, что реально, все эти собрания, фикция. Ладно, если человек десять присутствовало, из числа тех, кто любое решение управы поддержит. А последнее собрание год назад проходило. Получается, все вопросы, что земское собрание должно решать, самолично земская управа в лице Румянцева и его помощников решала. А то, что решать не желала — на тормозах спустила. Допустим, собрание вправе повысить жалованье земским учителям, врачам, а управа нет. Выяснял — в других уездах Новгородской губернии еще в прошлом году собрания провели, жалованье учителям и врачам повысили. Не на много — но пусть рублей на пять, тоже неплохо. Но заседания собрания не проводилось, а управа, не имеет прав сама жалованье поднимать. С задержками жалованья тоже не все ясно — судя по квитанциям, все взносы собирались исправно, так почему задержка? И не на день-другой, а на месяц или два? Допустим, задержка могла быть из-за курьеров, которые жалованье развозили, из-за почты. Но на сколько она могла быть? Уж всяко, не на месяц-два.

— А не могли череповецкие земцы сборы собирать, а деньги в банк класть, чтобы проценты набегали? — предположил я, но сам же отказался от этой идеи: — Нет, банковские проценты начисляют не помесячно, а раз в год. К тому же — в банке следы останутся, если что.

Отец в раздумьях покачал головой, потом хмыкнул:

— Мысль у тебя здравая, но можно и проще поступить — собранные деньги кому-то из купцов в долг давать, а тот, деньги прокрутит, а потом вернет, и с процентами. И купцу хорошо — процент отдаст меньше, нежели банк возьмет, и сроки божеские. Купцам наличные деньги постоянно нужны, но банк не всегда может кредит выдать. В столице еще можно извернуться, а в уезде? Векселя выписывать — так мелкие поставщики — те же крестьяне, их не возьмут. Пару месяцев земцы деньги придержат, проценты состригут, а потом уже и жалованье выдают. Но это лишь предположения. За руку не поймали, купцы тоже не сознаются.

— А что с Румянцевым теперь? — поинтересовался я. — Под суд его, или как?

— Ваня, уездное земство — орган самоуправления. Деньги, что управа собирала, не государственные, а частные. Чтобы Румянцева под суд отдать — нужно решение губернского земства, а оно в его деятельности, ничего предосудительного не нашло. Или не захотело искать. Если только придраться, что собрания неправильно проводил, так за это под суд не отдаст. Посему, решили мы с губернатором, что отправим-ка мы господина Румянцева в ссылку, в административном порядке, за пределы Новгородской губернии. Поживет в Архангельской губернии, подумает, авось да исправится. Но ссылка ему не за его махинации, а по совокупности. Язык у вашего председателя земской управы слишком длинный.

Про длинный язык — я и сам знаю. Чего стоит высказывания Румянцева о том, что нынешний император спрятал завещание своего покойного родителя, в котором тот призывал создать при государе специальный совещательный орган. Из земцев, небось.

Отец, кажется, слегка устал, но мне хотелось еще что-то узнать.

— Батюшка, а почему ты никогда не вспоминаешь про Крымскую войну? О том, как ты в ополчение ушел?

— А ты откуда узнал? — насторожился отец. — Я же об этом никому не рассказывал. Маменька твоя знает, тесть знает, но просил молчать.

— Ты про мадам Бернс забыл, — усмехнулся я. — Я-то думал, что гимназия мадам Бернс названа в честь ее основательницы, а она сама, живехонька, хотя ей уже лет сто.

— А чего тебя в гимназию понесло? — удивился отец. — Для Леночки, что ли, службу искал?

Теперь настал черед удивляться мне.

— Подожди, а ты разве не знаешь? Мне приказ отдали — отыскать пропавшую барышню Полину Онциферову, дочку директора департамента. А, — вспомнил я, — так мне приказали, когда ты в Новгород уехал.

— Да? — вскинул брови отец. Осторожненько, чтобы не потревожить Кузьку, потянулся к бутылке, но я, исполняя роль послушного сына, налил ему еще одну рюмку.

— А каким боком судебный следователь к поискам пропавших людей относится? Это же наша служба. Какого хрена Набоков лезет, куда не надо? Его что, Онциферов попросил? Завтра же со своим министром поговорю, на совещании кабинета вынесем, надо юстиции укорот дать.

Похоже, батюшку задело, что в пределы его епархии вторглось министерство юстиции. Но господин Набоков тут вообще не при делах.

— Как я полагаю, в данном случае я не роль судебного следователя исполняю, а не пойми кого, потому что приказ поступил оттуда, — ткнул я пальцем вверх, — а передал мне его господин Наволоцкий, начальник особого отдела при канцелярии государя.

— А, тогда ладно, — успокоился отец. — Поручили, значит, искать придется. А ты в гимназии решил поискать?

— Сходил в гимназию, чтобы у мадам Бернс узнать — имеются ли у Полины подруги, где живут, и все прочее. Не часто барышни из дома сбегают. И тут она вспомнила, что был у них случай, когда барышня за своим кавалером поехала, который на войну ушел. До самого кавалера не доехала, отец перехватил, зато узнал, что фамилия барышни была Веригина, а ее кавалер — господин Чернавский. И мне странным показалось, что ты из Пажеского корпуса, да в ополчение ушел. А еще страннее, что ты об этом не говоришь, и медаль не носишь.

Отец вздохнул, одним махом опрокинул рюмку, закусил лимончиком. Помешкал, потом сказал:

— Знаешь, Ваня, и слава богу, что маменька твоя не доехала. Мы же тогда на войну рвались — как же без нас? Я ведь не слишком-то в военные хотел, пусть и отец настаивал. Думал — на дипломатическую службу пойду. Но тут война… Если выпуска ждать, определиться в какой-нибудь полк — в кавалергарды там, так кто же сразу на войну пошлет? Пришлось бы с полгода, если не год, в тылу околачиваться, военному делу учиться. Пока то да се, эполеты бы дали, а уж потом… А нам-то прямо сейчас хотелось. Записались охотниками в ополчение — стрелковый полк Императорской фамилии, в первый батальон, он почти весь из таких юнцов состоял, вроде меня. Второй и третий батальоны — те из мужиков. Меня даже в помощники полкового адъютанта определили — вот радости-то было. В Крым наш полк не послали, отправили под Одессу — десант там ждали. Треть полка еще по дороге из строя вышла — дизентерия, а как в деревню пришли, начался тиф. Лекари, что с нами были, первыми заболели. Все, что смогли — бараки построили для тифозных. А потом, почти весь полк, в эти бараки и слег. Так вот, все вместе и лежали. Кто на ногах оставался — те трупы выносили, больных водичкой поили. Я, поначалу, держался — молодой, здоровый. За тифозниками ухаживал, а потом тоже слег. Лихорадка, сам весь в дерьме, постоянно пить хочется… Кто-то меня поил, нет ли, уже и не помню. Если бы не Софья Андреевна, так и не знаю — выжил бы, или нет.

— А кто такая Софья Андреевна? — удивился я.

— Софья Андреевна — супруга нашего командира, — пояснил отец, потом поправился: — Наверняка знаешь — граф Толстой. Только, не Лев Николаевич, а Алексей Константинович, он тоже писатель. Лев Николаевич в это время в Севастополе был, в артиллерии служил.

— Как же Алексея Толстого не знать! — воскликнул я. — У него же и стихи, и баллады, и романы. И Козьма Прутков еще. У меня знакомый есть — Шибанов, он цитировать любит: «Князь Курбский от царского гнева бежал, С ним Васька Шибанов, стремянный». Считает, что он потомок того самого Васьки Шибанова.

Спохватился — знакомый-то мой из другого мира. Учитель географии из моей школы. Но отец не обратил внимания.

— Алексей Константинович нашим батальоном командовал, целый майор! — грустно улыбнулся отец. — Софья Андреевна в то время еще не была его женой — была супругой полковника Миллера, но как узнала, что ее суженый болен, так и примчалась. И за мужем будущим дерьмо убирала, да и за остальными, кто в бараке лежал. И водой нас поила. Так что — я ей по гроб обязан.

Софья Андреевна Толстая. Это ведь о ней — тогда еще Софьи Миллер поэт написал «Средь шумного бала, случайно, В тревоге мирской суеты, Тебя я увидел, но тайна, Твои покрывала черты».

Биографию Софьи Толстой я немного знал. В юности ее совратил один из высокородных уродов — пообещал жениться, ребенка сделал, потом от слова отказался, а еще и брата на дуэли убил. Потом замужество, многочисленные романы, знакомство с Алексеем Константиновичем Толстым. Романы, правда, никуда не пропали, но только, как узнала о болезни мужа (будущего), плюнула на условности, отправилась его спасать. Стало быть, не только великого писателя и поэта спасла, но и моего отца.

— Я, когда малость оклемался, на ноги встал, сам бы себя не узнал, если бы в зеркало глянул. Веса во мне было — ладно, что пуда три, если не меньше. Ладно, что меня родственники отыскали, в Новгород вывезли. Я потом месяца два, не меньше, в себя приходил. И матушка — твоя бабушка… У нее же и муж погиб — мой отец, а тут еще и сынок пропал. Нашелся потом в тифозном бараке. Мать после смерти отца недолго и прожила — всего два года. Тут ведь и моя вина есть. Ваня, моя к тебе просьба — никому о том не рассказывай. Ни Леночке, ни Ане. И медаль поэтому не ношу. Объясняй потом — за что получена, а объяснять не хочется.

Я немного другими глазами посмотрел на отца. Интересные подробности.

— Рассказывать, разумеется, никому не стану, — пообещал я. — Но знаешь, я тобой очень горжусь. Вернее — теперь я тобой горжусь еще больше.

— За что, Ваня? — удивился отец. — За то, что рвался к подвигам, а оказался в дерьме?

— Ох, батюшка, странный ты человек, — покачал я головой. — В дерьме каждый из нас оказаться может, но тут, такая ситуация, что за дерьмо не стыдно. Ты же на войну шел, а то, что заболел — не твоя вина.

Отец только отмахнулся, но заметно, что ему было приятно. Возможно, появилась-таки возможность выговориться, а раньше такой возможности и не было. Или, просто не хотел о том говорить. Не уверен, что он рассказывал о том даже матушке. Я бы Леночке рассказал? Пожалуй, что нет.

— Батюшка, подожди две минуты, — сказал я, вставая с места. — Я сейчас за гитарой схожу. Песню хочу спеть… Только для тебя.

Песню я эту придерживал, а тут такой случай.

— Над землей бушуют травы

Облака плывут как павы

А одно вон то что справа

Это я, это я, это я

И мне не надо славы

Ничего уже не надо

Мне и тем плывущим рядом

Нам бы жить и вся награда

Нам бы жить, нам бы жить, нам бы жить

А мы плывем по небу