Жуков. Зимняя война

Глава 19

Я взял трубку полевого телефона. И сразу, сквозь треск помех, до меня долетел далекий голос Шапошникова, сухой, официальный, но, судя по интонации, ничего хорошего мне не предвещающий.

— Жуков, вам немедленно надлежит прибыть в Главный штаб фронта, — сказал он. — Самолет на аэродроме «Горы» ждет. Обстановка требует вашего личного присутствия для доклада по плану развития прорыва и… по некоторым вопросам снабжения.

— Товарищ начальник Генштаба, операция по штурму второй полосы началась шесть часов назад. Мое…

— Операцию не отменяем, — перебил меня Шапошников. — Все ваши приказы остаются в силе. Ваше присутствие здесь важнее. Вопрос стоит о выделении вам дополнительных ресурсов. Или об их перенаправлении. Решать будем на месте. Все.

Щелчок в наушнике. Я медленно опустил трубку. Приказ есть приказ. Придется выполнять. Я отдал Гореленко указания продолжать подготовку к наступлению, сел в «ГАЗик» и через час добрался до аэродрома «Горы».

Он назывался так, чтобы сбить разведку противника с панталыку, потому что располагался на дне промерзшего лесного озера. «ПС-84» уже стоял наготове с вращающимися винтами. Мне оставалось лишь подняться в кабину.

Всю дорогу до Ленинграда я ломал голову о причине срочного вызова. Он вполне мог обернуться арестом. Разумеется, проведенный с одобрения высшего командования. А может быть — самого Сталина.

Я похлопал по кобуре с верным ТТ. Может, лучше сразу застрелиться? В лагере я смогу крепить оборону страны разве что кайлом. При условии, если вообще доживу до лагеря. Ладно, пока торопиться не следует. Посмотрим, что будет дальше.

В «эмке», встретившей меня на Комендантском, был только шофер. Откозырял. Открыл дверцу. Мы покатили по ленинградским улицам. Поначалу казалось, что повернем на Невский в сторону Литейного, но машина все же проследовала до Главного штаба ЛенВО.

Встретивший меня штабной, сразу проводил в кабинет, который сейчас занимал начальник Генштаба, с которым мы виделись буквально на днях в Белоострове. Само по себе это ничего не значило. Взять под арест меня могли и здесь.

Шапошников был не один. Кроме него, за столом восседал член Военного совета фронта, корпусной комиссар Клементьев, фигура, близкая к Ворошилову, представляющая политаппарат. Самого Ворошилова не было. Видать, он на другом участке.

— Садитесь, Георгий Константинович, — Шапошников указал на стул. — Прорыв первой полосы финской обороны — это факт. Однако факт и то, что вы сформировали свою «армию внутри армии», оттянув лучшие силы. А 19-й стрелковый корпус топчется на месте, неся потери. Командующий фронтом товарищ Мерецков настаивает на выравнивании линии фронта и перераспределении артиллерии РВГК.

Клементьев, не глядя на меня, добавил:

— Поступают сигналы о вашем своеволии. Игнорируете указания политотдела. Проводите странные эксперименты с обмундированием и питанием… Бригадный комиссар Уваров докладывает о недостатках в партработе на острие удара.

Я едва сдержал улыбку. Это была классическая атака с двух сторон. С военной точки зрения я виновен в неудачах соседей, а с политической — в том, что допустил самоуправство. Шапошников смотрел на меня без всяких эмоций, ожидая ответа.

Разложив на столе привезенные трофейные карты и фотоснимки, я принялся отвечать:

— Товарищ начальник Генштаба, товарищ корпусной комиссар. Линия фронта выравнивается не переброской пушек с участка прорыва на участок застоя, а развитием успеха. Вот данные разведки. Финны снимают батальон с фронта 19-го корпуса и двигают его в тыл 50-го корпуса, угрожая флангу. Прорыв первой линии обороны противника уже теперь облегчает положение соседей. Остановись мы сейчас — этот батальон вернется, и 19-й корпус не продвинется ни на метр. Нам нужны не пушки 19-го корпуса, а резервы фронта — чтобы ввести их в прорыв здесь, — я ткнул пальцем в карту за второй полосой, — и к утру третьего дня быть на подступах к Выборгу. Тогда вся финская группировка дрогнет.

— Вы уверены в сроках? — холодно спросил Шапошников.

— Да. При условии получения 85-й стрелковой дивизии из резерва Ставки и полка «Т-28».

— Это фантастика, — хмыкнул Клементьев.

— Это план, основанный на знании слабостей противника и возможностей наших войск, — парировал я. — А «сигналы» о питании… Бойцы в маскхалатах и с шоколадом в вещмешке не обмораживаются и штурмуют лучше, чем бойцы в шинелях с пустым животом и политбеседой вместо артподготовки.

Клементьев выпучил глаза, но не успел сказать ни слова. Вдруг тихо открылась дверь, ведущая во внутреннее помещение. Вошел Берия. Его появление было как удар тока. Все встали. Клементьев злорадно усмехнулся, Шапошников остался спокоен.

— Прошу прощения за вторжение, — вежливо произнес наркомвнудел. — Товарищ Сталин интересуется ходом прорыва на Карельском перешейке. И… некоторыми вопросами, выходящими за оперативные рамки. Прошу товарища Жукова, если к нему больше нет вопросов, уделить мне несколько минут.

Это была не просьба, а приказ. Я посмотрел на своих собеседников. Клементьев растерялся. Шапошников, совершенно не удивленный ни появлением Берии, ни его словами, сдержанно кивнул.

— Мы как раз закончили, Лаврентий Павлович, — сказал он. — Георгий Константинович, ваши доводы по резервам мною услышаны. Решение будет принято в течение двух часов. А пока… пройдите с товарищем Берией.

Я тоже кивнул и проследовал за Берией в маленькую смежную комнату, без окон. В ней тоже был стол и стулья, но нарком остался стоять, заложив руки за спину. Значит, разговор будет недолгим. И выйти я могу из этой комнатки в наручниках, либо вперед ногами.

— С вашим другом, Георгий Константинович, Зворыкиным, возникли сложности.

Я молчал, понимая, что лучше не издавать восклицаний и не переспрашивать. Собеседник сам все скажет, что сочтет нужным. Он выдержал паузу и продолжил:

— Вернее — не с ним. С его человеком в Турку. Попал в облаву финской контрразведки по другому делу. По глупости — пытался скупить медикаменты сверх квоты. Однако при обыске нашли… нестыковки в документах на оборудование. Финны — педанты. Они начали копать. Пока до нас, видимо, не докопались, но тенденция опасная.

— Что вы предлагаете, Лаврентий Павлович? — спросил я.

— Я уже кое-что сделал. Человек «покончил с собой» в камере, не выдержав допросов. Цепочка оборвана на нем. Для Зворыкина это сигнал — быть осторожнее. Поставки замедлятся, но не остановятся. Вам же, — он посмотрел на меня через пенсне, — нужно срочно стать слишком заметным, чтобы вас можно было тронуть из-за таких мелочей. Шапошников даст вам резервы. Не все, что вы просите, но даст. Вы должны взять Выборг. Быстро. И тогда все эти разговоры о «самоуправстве» превратятся в «инициативу дальновидного полководца». А инициаторов разговоров… — он чуть усмехнулся, — отправят проводить партсобрания в отдаленных гарнизонах. Уваров, кстати, получит срочный вызов в Москву. У товарища Маленкова возникнут свои проблемы с учетом партийных кадров.

Нарком говорил то, о чем я уже думал, но сформулировал все это, как план действий.

— А если не смогу взять быстро?

— Тогда провал снабжения и ваши «новации» станут удобным объяснением неудачи. Виноваты будете вы, а не Мерецков или Ворошилов. Вывод прост, товарищ Жуков: побеждайте. Ярче и громче всех. И тогда к следующим вашим «проектам» в Генштабе будут прислушиваться внимательнее. А я… я постараюсь, чтобы вам не мешали те, кто мыслит категориями вчерашнего дня.

Он кивнул и вышел. Все было сказано. Ничего личного и лишнего. Чистая реалполитик. Наркомвнудел видел во мне инструмент для ослабления своих врагов, вроде Маленкова и старой военной верхушки. И хотел заполучить козырь в лице успешного, обязанного ему военачальника.

Через два часа Шапошников, уже один, сообщил мне решение:

— 85-я дивизия будет передана вам после прорыва второй полосы. Полк «Т-28» — получите завтра. Тяжелый артполк РВГК — тоже. Но, Георгий Константинович, — он посмотрел на меня усталыми, все понимающими глазами, — это последнее усиление. И срок — десять дней. К Новому году флаг над Выборгом. Иначе все, включая мое расположение, кончится. Удачи.

Что ж. Удачи так удачи. Из Главного штаба я сразу направился в штаб ВВС. Для обеспечении победы мне мало было слаженных действий сухопутных сил. Пусть товарищи авиаторы тоже пошевелятся.

Штаб ВВС Северо-Западного фронта, Ленинград

На столе в штабе ВВС только что образованного Северо-Западного фронта, лежали сводки, из которых следовало, что 41-й и 44-й скоростные бомбардировочные полки, гордость парадов, потеряли за два дня четырнадцать «СБ». Многовато.

Причины — пренебрежение к финским истребителям, «парадные» развороты под огонь, отсутствие истребительного прикрытия на маршруте. Об этом, а также — о чисто конструктивных недостатках «скоростных бомбардировщиков» и шла речь.

Передо мной сидели командиры авиаполков, прибывших с Халхин-Гола и из далеких округов. Многие даже не успели еще отдохнуть от перелета, но все же сохраняли трезвое понимание того, что война здесь — другая.

— Хватит летать, как в кино, — начал я, отодвигая сводку о потерях. — «Эскадрилья № 5» осталась в Москве. Здесь у финнов нет колонн на открытой местности. У них — ДОТы в лесах, проселки и железнодорожные узлы. А также — истребители, которые бьют по нашим слабым местам. Скорость «СБ» — не панацея, если вас берут в «клещи» сверху и снизу.

Командир 31-го СБП, подполковник, на лице которого остался шрам на щеке, полученный в боях над Халхин-Голом, хмуро кивнул:

— Мы уже отрабатываем слетанность экипажей, товарищ комкор. Стрелок-радист и штурман должны видеть все вокруг, а не только свою часть неба. Проблема в прикрытии. «И-153» и наши старые добрые «ишаки» не могут сопровождать нас до цели.

— Значит, меняем тактику, — сказал я. — Во-первых, жесткая ротация. Полки с боевым опытом — 31-й, 24-й, те, кто воевал на Халхин-Голе и в Испании — берут на себя сложные, точечные удары по укрепрайонам. Их экипажи знают цену внезапности и маневра. Остальные, кто только освоил «СБ», — работают по тыловым объектам, железным дорогам, под прикрытием истребителей только до линии фронта. Пусть набираются опыта.

Я подошел к карте, утыканной флажками, обозначающими финские аэродромы.

— Во-вторых, никаких полетов без предварительной разведки ПВО цели. Ваши штурманы должны знать не только квадрат, но и где именно стоят зенитки. Бомбометание — не с пяти километров в облаках. Высота 1200–2500 метров, только при прямой видимости цели. Да, риск выше, но и точность — тоже. Слепые удары по площадям мы не можем себе позволить.

Командир 54-го СБП, сторонник высоковысотных налетов, попытался возразить:

— Товарищ комкор, но потери от зениток…

— Ваши потери от истребителей, которые сбивают отставших после безрезультатного захода, — еще выше, — оборвал я его. — Считайте не просто сбитые самолеты, а эффективность. 31-й полк, работая ниже, за три вылета разрушил два моста и склад. Ваш полк, работая с шести тысяч, — нанес минимальный ущерб. Вам дается неделя, чтобы перестроиться. Иначе буду вынужден поставить вопрос о вашей замене.

В комнате повисла тяжелая тишина.

— В-третьих, технические вопросы решаем на месте, — продолжил я. — Я знаю о проблемах с подвеской ФАБ-250 на старые машины. Создайте при каждом полку импровизированные КБ из лучших техников и инженеров. Пусть разрабатывают и внедряют полевые доработки. Все рацпредложения по улучшению обзора для стрелков, по перекомпоновке кабин — немедленно оформлять и направлять сюда, для обобщения и передачи на заводы, но не ждать ответа из Москвы. Делать сейчас.

Я обвел взглядом собравшихся.

— В-четвертых, «воздушные извозчики» из АГОН ГВФ и группа Мазурука — ваш резерв. Они не для линейных бомбардировок. Их задача — особые задания в сложнейших метеоусловиях, доставка грузов в окруженные гарнизоны, ночные полеты. Используйте их опыт полетов вслепую… Главное, что вы должны понять, — заключил я, — мы воюем не с отсталой армией. Мы воюем с умным, подготовленным и мотивированным противником на его территории. Каждый ваш вылет должен быть не просто исполнением приказа, а продуманной операцией. Цель — не отметка в журнале о вылете, а реальный ущерб врагу. И сохранение ваших экипажей. Донесите это до каждого летчика, штурмана и бортстрелка. Вопросы есть?

Вопросы были. Их было много. И разговор пошел не о превосходстве нашей техники, а о тактике, взаимодействии, выживании и эффективности. Первый, кровавый урок, похоже, был усвоен.

Теперь предстояло превратить разношерстную, понесшую потери, но все еще мощную армаду из двадцати одного полка «СБ» в отлаженный инструмент воздушной войны. А это было нелегко. Тем более, что и сроки поджимали.

Надо было сделать, чтобы наша авиация могла не просто летать над Финляндией, а методично разрушать ее оборону, коммуникации и волю к сопротивлению. И для этого нужно было ломать не только вражеские объекты, но и собственные, укоренившиеся шаблоны.

И не только — авиационные. Пусть и товарищи моряки проявят расторопность и недюжинную смекалку. Финны не должны себя успокаивать тем, что Балтику сковало льдами и со стороны моря можно не ждать опасности.

Штаб Краснознаменного Балтийского флота

Меня встретил не командующий флотом, а помощник начальника штаба КБФ, Пантелеев, и командующий отрядом легких сил, капитан 1-го ранга Святов — амбициозный и агрессивный командир, известный своей готовностью к риску.

— Товарищ комкор, — помощник, сухой и подтянутый, разложил карту Финского залива. — По указанию Ставки и личному приказу наркомвоенмора товарища Кузнецова мы готовы оказать вам полное содействие. Однако хочу напомнить, что наш ресурс не безграничен. Лед крепчает, действуют в основном линейные корабли и тяжелые крейсера у кромки. Малые корабли и подлодки — на грани возможного.

Я обвел взглядом карту, ткнул пальцем в россыпь островов в заливе, к западу от театра военных действий сухопутных сил.

— Вот что нам нужно, товарищи. Ваша задача — не просто поддержка с моря. Ваша задача — создать второй, морской фронт, который заставит финнов дрогнуть.

И я изложил план, который созревал у меня давно:

— К концу недели наши части выйдут к побережью залива у Койвисто, но этого мало. Нужно взять острова Сескар, Лавенсаари, Пенисаари и Соммерс. — Каждое название я подтверждал указанием точки на карте. — Это не просто куски суши. Это будущие артиллерийские плацдармы. С них ваши дальнобойные орудия смогут бить по финским тылам на тридцать-сорок километров вглубь, по шоссе и железным дорогам, ведущим к Выборгу. Туда нужно перебросить десантные батальоны морской пехоты под прикрытием корабельной артиллерии.

Святов загорелся и тут же начал предлагать:

— Десантные баржи у нас есть. Морпехи рвутся в бой. Но нужна артподготовка. Линкор «Октябрьская революция» может подойти на дистанцию эффективного огня. Он одним залпом накроет квадрат.

— Артподдержка наземных частей — это хорошо, — сказал я. — Однако главное — удары по тыловым узлам, по станциям Тали и Халила, переправам через реку Вуокса. Координаты будут уточнены разведкой. Нужен непрерывный «огневой вал» с моря в момент штурма второй и третьей полос вражеской обороны. Не для подавления ДОТов — для паралича управления и снабжения.

Пантелеев кивал, делая пометки:

— Это возможно, но требует идеальной связи и корректировки. Один шальной снаряд — и наши же…

— Риск есть, — отрезал я. — Риск бездействия — больше. Финны дерутся за каждую кочку, потому что знают: сзади у них надежный тыл. Мы должны этот тыл превратить в пекло.

— Ваша третья задача — не дать финскому флоту, особенно броненосцам береговой обороны «Вяйнямейнен» и «Ильмаринен», уйти в Швецию. Если они уйдут, завтра или через месяц их пушки могут обстреливать наши десанты или прибрежные укрепления. Их нужно найти и уничтожить. Или заблокировать в шхерах.

Святов нахмурился, проворчал:

— Они в Або-Оландском районе, в шхерах. Туда крупные корабли не пройдут. Нужны авиация и торпедные катера, но катера застрянут во льду… А авиация в такую погоду, сами понимаете…

— Найдите способ, — ответил я. — Используйте подлодки для слежения. Готовьте атаку торпедоносцев при первой же возможности. Эти корабли — символ. Их гибель станет для финнов таким же ударом, как падение линии Маннергейма. Перекройте все коммуникации. Топите любой транспорт, идущий в финские порты или из них. Гражданские останавливать и досматривать. Не пропускать транспорты с топливом и продовольствием. Пусть помогут пограничники. — Я видел, что Пантелеев напрягся. Ведь это был приказ почти на неограниченную подводную войну. — Цель — создать морскую блокаду прибрежных городов. Чтобы паника с побережья покатилась вглубь страны. Чтобы в Хельсинки поняли, война идет не только в карельских лесах, она уже возле их порога.

— Это… вызовет возмущение нейтралов, — осторожно сказал Пантелеев.

— Именно, — кивнул Жуков. — Пусть реагируют. Пусть видят, что СССР ведет войну всерьез. И что помогать Финляндии — значит рисковать своими судами. Это лучшая страховка от интервенции Швеции. Они не сунутся, если увидят, что залив — зона тотальной войны. И потом — мы с вами не политики и не дипломаты, давайте будем заниматься своим делом. Поставьте активные минные заграждения на подходах к шведским территориальным водам и к основным финским портам. Не для обороны — для наступления. Чтобы ни один их корабль не чувствовал себя в безопасности.

В кабинете повисло тяжелое молчание. План был серьезным и трудно выполнимым, но эффективным. Он превращал флот из пассивного средства поддержки в активный инструмент стратегического удушения.

— Товарищ комкор, — наконец сказал Пантелеев. — Для такого… нужна санкция Ставки. Или лично товарища Сталина.

— Санкция будет, — уверенно сказал я, подумав о Берии, который, наверняка, оценит циничную эффективность этого плана. — Готовьте силы. Я утрясу с Москвой. Начните с островов и ударов по береговым целям. Через три дня я жду первых результатов. И, товарищ Святов, — он повернулся к капитану 1-го ранга, — подберите группу смелых командиров катеров и подлодок. Им предстоит работа в условиях, которых нет ни в одном уставе.

— Будет сделано, товарищ комкор!

Покидая Кронштадт, я смотрел на угрюмые силуэты линкоров, вмерзших в лед. Теперь это были не просто корабли, а часть гигантской военной машины. Битва на суше, на море и воздухе сливались в одно целое.

Финны, готовились к лобовым атакам в лесах, и вскоре должны ощутить, что это значит, когда фронт приходит, откуда его не ждут — с замерзшего, но смертоносного моря. И словно в поддержку моих планов, завыла сирена предупреждения о воздушном нападении.