Жуков. Зимняя война

Глава 14

Я взял пакет. Вскрыл его. В нем оказалось две радиограммы. Первая была краткой: «Поздравляю первым успехом. Действуйте том же направлении. Сталин». Что ж, это лучшее подтверждение правильности избранного курса. Я повернулся к Гореленко.

— Вождь поздравляет нас, — сказал он. — Требует действовать в том же направлении.

Комдив вытянулся в струнку.

— Это целиком ваша заслуга, Георгий Константинович.

— Нет. Это заслуга наших бойцов и командиров, Филипп Данилович.

— Согласен, товарищ комкор.

Я вскрыл вторую радиограмму. Это было сообщение из Ставки, которую в связи с началом активных боевых действий перенесли в город на Неве. Ставка предписывала мне явится на совещание.

— Возвращаемся, товарищ комдив. Меня вызывают в главный штаб.

Мы покинули бывший вражеский НП и сели в машину, чтобы вернуться в расположение штаба 50-го стрелкового корпуса. А оттуда я сразу отправился на аэродром. На этот раз взяв с собою ординарца.

Теперь я вылетел в Ленинград сразу на «Ли-2», а на Комендантском меня встречала «эмка», выделенная штабом ЛенВО. Ее водитель вручил мне еще один пакет. Я вскрыл его уже по пути в центр города. Это было письмо от Тимошенко. Вернее — приказ.

«Тов. комкору Жукову Г. К. Настоящим вам предписывается взять на себя координацию взаимодействия всех сухопутных, военно-морских и авиационных частей, действующих на фронте советско-финской войны. Приказ согласован с наркомом ВМФ СССР Кузнецовым Н. Г и начальником управления ВВС РККА Смушкевичем Я. В.»

Фамилия Смушкевича в приказе меня порадовала. У нас с Яковом Владимировичем установились прекрасные отношения на Халхин-Голе. Хотелось бы и дальше вместе служить Родине.

Я попросил встретившего нас с Трофимовым водителя, высадить моего ординарца у «Астории», где нам был забронирован номер, а меня отвезти в штаб ВВС Ленинградского военного округа.

Штаб ВВС ЛенВО, Ленинград

В кабинете, где проходило совещание, висел табачный дым. Хоть топор вешай. За длинным столом, заваленным картами и летными журналами, сидели командиры авиационных бригад — и армейских, и фронтового подчинения.

Их разделяли не только звания, но и ведомственные барьеры, привычка работать по своим планам. Я стоял во главе стола, чувствуя на себе их взгляды — от сдержанно-враждебных до откровенно недоумевающих. Комкор из сухопутных войск, лезущий в дела авиации — такого они еще не видели.

— Товарищи командиры, — начал я, указывая на карту, где были нанесены все авиачасти, — текущая система управления приводит к тому, что над одной и той же целью могут висеть два авиаполка, а соседний участок фронта остается без воздушной поддержки. Это расточительство и безответственность. С сегодняшнего дня все авиационные силы фронта сводятся под единое оперативное командование. Здесь.

В комнате поднялся ропот. Командир 59-й истребительной бригады, полковник с орденом Красного Знамени на гимнастерке, резко поднялся.

— Товарищ Жуков, у нас свои задачи, утвержденные штабом фронта! Мы не можем…

— Можете и будете, — перебил его я. — Потому что задачи теперь будут ставиться отсюда, на основе анализа общей обстановки на фронте. В частности, ваша 59-я бригада будет обеспечивать прикрытие бомбардировщиков 16-й скоростной бригады на направлении главного удара. Не где вам вздумается, а там, где они будут работать.

Я перевел взгляд на командира 68-й легкобомбардировочной бригады.

— Ваши экипажи на «Р-5» и «У-2» переходят на ночные операции. Днем они — мишени. Ночью — наши глаза и руки. Разведка, «беспокоящие» налеты на коммуникации, сброс листовок. Днем — отдых и подготовка.

Он кивнул, молча, но с пониманием. Его люди уже несли неоправданные потери во время вылетов в светлое время суток.

— Ротация будет осуществляться по следующему принципу, — продолжал я, обводя взглядом всех. — Утренние и дневные вылеты — для бомбардировщиков типа «СБ» и «ДБ-3» под плотным истребительным прикрытием. Их задача — нанесение точечных ударов по выявленным целям второй линии обороны противника. Вечерние сумерки и ночь — время тихоходов. Никаких импровизаций. Каждый вылет согласовывается здесь, с учетом данных всех видов разведки и насущной необходимости стрелковых и моторизованных подразделений.

Командир фронтовой авиационной группы, комкор Пухтин, мрачно произнес:

— Это потребует перекраивания всех планов, товарищ Жуков. Связь, тыловое обеспечение…

— Что и будет сделано, — сказал я. — Выделите делегатов связи для круглосуточного дежурства в главном штабе. Все заявки от сухопутных командиров будут сводиться здесь в единый план воздушных операций на сутки. Без этой системы мы продолжим тыкать пальцем в небо. Вопросы?

Вопросов было много, но разговор перешел в конструктивное русло. Были намечены схемы согласования действий между различными авиационным подразделениями и командованием сухопутных войск. Мне еще предстояло провести совещание с моряками.

Через час я уже стоял у большой карты Балтийского моря в штабе Краснознаменного Балтийского Флота в Кронштадте, где уже были нанесены первые красные и синие стрелы. Рядом — командующий КБФ, флагман флота 2-го ранга Трибуц, и его начальник штаба.

Их лица были сосредоточенны. Флот ждал этой войны, но его роль в сухопутной кампании на перешейке часто была неясной.

— Владимир Филиппович, — обратился я к Трибуцу, указывая на финское побережье. — Армия пробивает дыру в их сухопутной обороне. Наша задача — не дать им воспользоваться морскими коммуникациями для подвоза резервов и снаряжения из-за рубежа. Нужна плотная блокада.

Трибуц кивнул, его взгляд скользнул по карте.

— Подлодки уже вышли на позиции, Георгий Константинович. «Щ-302», «Щ-304» — здесь, у входа в Ботнический залив. Две другие — на подходах к Ханко и Турку. Но финны не дураки — прибрежное судоходство будут осуществлять ночью, малым каботажем.

— Значит, нужны не только подлодки, — парировал я. — Эсминцы и сторожевые корабли должны взять под плотный контроль всю акваторию Финского залива к западу от Гогланда. День и ночь. Любое судно, идущее в сторону финских портов или из них — досмотр, а при сопротивлении — уничтожение. Создайте «плотную завесу».

Начальник штаба флота, капитан 1-го ранга, осторожно заметил:

— Риск напороться на мины и попасть под огонь береговых батарей, товарищ Жуков…

— Риск нужно учесть, но и задачу выполнить, — жестко сказал я. — Это не классическая морская баталия. Это перекрытие горла. Без морских перевозок их оборона на перешейке начнет задыхаться.

Я перевел палец на Ботнический залив.

— Ваша авиация, Владимир Филиппович. «МБР-2» — глаза флота. Пусть ведут ежедневную разведку вдоль всего западного побережья Финляндии. Фиксируют любые движения. А «СБ» из состава ВВС КБФ — их кулак. Обнаружили конвой или одиночный транспорт — наводите бомбардировщики. Топите.

Трибуц обменялся взглядом с начальником штаба. В их глазах читалось понимание. Я не лез в их тактику, я ставил стратегическую задачу, давая полную оперативную свободу.

— Будет сделано, Георгий Константинович, — твердо сказал командующий. — Флот свою работу знает. К исходу дня представим детальный план блокадных операций.

Выйдя из штаба на свежий, пронизывающий ветер с залива, я смотрел на серые воды, взламывающие образовавшийся лед. Если бы не ветер, заливы и саму Балтику уже давно бы сковало ледовым панцирем. А так еще оставалась возможность действовать.

Где-то там уже работали наши подлодки, невидимые и смертоносные. Сухопутный «стальной клин» должен был получить надежную морскую опору. Теперь мы могли стиснуть финских вояк в тисках — да еще накрыть сверху.

Тыл 50-го стрелкового корпуса

Алексей Иванович Воронов возвращался от старой мельницы в расположение штаба, судорожно сжимая в кармане шинели конверт с финскими марками. В ушах стоял спокойный, как приговор, голос «Вяйнемёйнена»

«Следующая встреча через двое суток, — сказал тот. — Принесешь хоть что-нибудь полезное…». Не удивительно, ведь он не сообщил ему ничего путного. Так, общие слова о передвижении обозов. Страх скручивал кишки «Жаворонка» в холодный тугой узел.

Его путь лежал в тыл 50-го стрелкового корпуса в обозно-вещевом отделе которого он служил. Еще издали Воронов заметил одинокую телегу, которая двигалась как-то странно, вихляясь из стороны в сторону, и машинально ускорил шаг. Может, подвезут?

Поравнявшись, «Жаворонок» увидел, что кляча, запряженная в телегу, шатается словно пьяная. Под уздцы ее вел молоденький боец, а в телеге лежали еще двое. Один, красноармеец постарше, замер неподвижно, уставившись в серое небо.

Второй, совсем мальчишка с перебинтованной головой и лицом, белым как мел, слабо шевелился и стонал что-то непонятное, губами, от которых уже не шел пар. Ясно. Санитар доставлял с передовой раненых.

Присмотревшись, Воронов понял, что санитар — девушка. Хотя сапоги, шинель и буденовка не слишком подчеркивали женские черты. Она подбадривала шатающуюся лошадь вожжами, шепотом уговаривая ее потерпеть.

Мысль «пройти мимо» возникла у «Жаворонка» рефлекторно. Не лезь. Это не твое дело. Эта санитарка может тебя запомнить и потом доложить, что техник-интендант 2-го ранга двигался по дороге с такой-то стороны.

И он тут же себя одернул. Вот если он не поможет, пройдет мимо, эта девка его тем более запомнит и настучит в особый отдел. Спасет ли его в таком случае лейтенант Егоров? Не факт. Зачем ему агент, который обратил на себя внимание особистов?

— Вам помочь? — спросил он.

Санитарка повернулась к нему. Лицо у ее было измученным. На щеках застыли дорожки слез. Правда, она тут же попыталась улыбнуться и даже поправить выбившиеся из-под буденовки волосы.

— Помогите, товарищ техник-интендант 2-го ранга, — сказала она. — Машка, дура такая, испугалась взрыва, понесла, врезалась в дерево, теперь хромает… А у меня два тяжелораненых. Успеть бы довезти до медсанбата.

Так вот почему шатается кляча. Видать, сломала себе что-то. Воронов засуетился, всем видом показывая, что готов помочь. Он нагнал едва бредущую Машку, ухватился за оглоблю, потянул. Санитарка поняла, что он задумал и схватилась за оглоблю с другой стороны.

— Дернули разом, — пробормотал «Жаворонок», не глядя на нее.

И они дернули изо всех сил. Почувствовав подмогу, кляча зашагала чуть-чуть веселее. Тяжелые тележные колеса скользили по подмороженной колее проселка, но все-таки двигались. Становилось светлее. И вскоре впереди показался белый флаг с красным крестом.

Возле медсанбата Воронов собрался было скромно отчалить, но девушка глянула на него сердито и он подхватил вместе с ней того бойца, что постарше и потащил его к дверям избушки, которая служила перевязочной.

«Жаворонок» чувствовал, как влага от пропитанной кровью шинели проступает через его рукавицы, но пересилил отвращение и помог втащить тяжелораненого внутрь — в душный, пропитанный запахами карболки и крови полумрак.

Положили на его деревянные нары и пошли за вторым. Когда они вернулись с умирающим пареньком, над первым раненым уже хлопотала медсестра, быстро и уверенно разрезая пропитанные кровью бинты.

Освободившись от ноши, Воронов отошел к раскаленной от жара буржуйке, чтобы перевести дух и отогреться. Ноги его дрожали — не от усталости, а от чего-то другого. Он вытер рукой лоб. Санитарка обернулась к нему.

— Спасибо, товарищ техник-интендант 2-го ранга, — сказала она и добавила: — А то я одна… сил не хватило бы.

Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и вышел на холод. Запах крови, сладковатый и тошнотворный, въелся в рукавицы и он отбросил их в сугроб. Сжал в кармане конверт с финскими деньгами. Бумага хрустнула, напоминая о другом долге, другой жизни.

Однако впервые за все эти дни переживаемого им страха, в груди, под леденящим комом ужаса, шевельнулось что-то еще. Не смелость. Не героизм. Чувство, что он, агент по кличке «Жаворонок» еще может быть не только предателем.

Это была весьма слабая надежда и ни на что не влияла, но этого было достаточно, чтобы треснула та ледяная скорлупа, в которой Воронов прятался от неизбежности. Теперь внутри, помимо страха, была щель. И в эту щель могла заглянуть совесть.

Штаб КБФ, Кронштадт

Карта Балтики была теперь испещрена не только условными знаками блокирующих эскадр, но и новыми, решительно начерченными стрелами. Флагман флота 2-го ранга Трибуц слушал, слегка склонив голову. Человеку, привыкшему к операциям на просторах моря, пришлось сосредоточиться на деталях сухопутной обороны.

— Владимир Филиппович, блокада — это хорошо, но флот может и должен бить по суше, — ткнул я пальцем в карту Карельского перешейка, в район Финского залива. — Линкоры «Марат» и «Октябрьская революция», крейсер «Киров». Их главный калибр должен работать по береговым укреплениям в зоне досягаемости. Не по площадям. По целям, которые им передадут наши артиллерийские наблюдатели с передовой. Координаты ДОТов, мешающих продвижению 7-й армии.

Трибуц кивнул, делая пометку.

— Понимаю. Работа для канонерских лодок и бронекатеров — это поддержка флангов армий на прибрежных участках. Точечный огонь. Однако нужна четкая связь с сухопутными штабами, чтобы не бить по своим.

— Связь обеспечим, — отрезал я. — Выделите делегатов связи в штабы армий. Теперь о Ладоге.

Я перевел руку на озеро.

— Ладожская флотилия — наш ключ к обходу линии Маннергейма с севера. Ее нужно усилить всеми свободными бронекатерами. Их задача — подавлять финские ДОТы, стоящие у самой воды. И готовить десантные группы для захвата островов. Каждый остров — это плацдарм и наблюдательный пункт в их тылу. Ледоколы должны обеспечить навигацию до февраля, не меньше. И саперы на катерах — минировать подходы к финским позициям с воды, создать им дополнительные проблемы.

Командующий флотилией, капитан 1-го ранга, мрачно заметил:

— Финны имеют на Ладоге свои канонерки. Быстрые, маневренные.

— Значит, давите их массой и артиллерией, — парировал я. — А ваши подводные лодки и торпедные катера в Балтике должны не просто дежурить, а охотиться. Активно искать и топить любые финские и другие военные транспорты и боевые корабли. Особые цели — их броненосцы береговой обороны. «Ильмаринен» и «Вяйнямёйнен».

Я посмотрел на представителя ВВС КБФ, сидевшего за столом.

— Ваша задача номер один, — сказал я. — Найти и уничтожить эти броненосцы на стоянках. Бомбы по 250–500 килограммов. Привлекайте лучшие экипажи. Пока эти корабли на плаву, они — угроза любой нашей десантной операции.

Затем я обвел взглядом всех присутствующих.

— Минные заграждения. Нужно плотно, с умом, перекрыть ключевые фарватеры, которыми могут пользоваться финны. И наконец, тыл. Конвои для снабжения наших баз должны ходить как часы. Ремонтные бригады на заводах — перевести на круглосуточную работу. Каждый день простоя корабля на ремонте — это ослабление давления на противника.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь треском дров в голландской печке, которая, небось, обогревала еще Ушакова и Крузенштерна. Задачи были поставлены грандиозные и рискованные, они ломали многие привычные шаблоны флотской службы.

Трибуц откинулся на спинку стула, сложив руки.

— План амбициозный, Георгий Константинович. Он превращает флот из статичного наблюдателя в один из главных кулаков операции. Потребует перестройки всего управления, всей транспортной ситуации.

— Именно это и требуется, Владимир Филиппович, — ответил я. — Война идет не на море, но море должно работать на войну. Каждый ваш снаряд, упавший в финский ДОТ, сбережет жизнь десятку наших пехотинцев. Каждый потопленный транспорт — лишает финнов патронов и продовольствия. Согласуйте детали и начинайте. У нас нет времени на раскачку.

«Эмка», выделенная штабом ЛенВО, после Кронштадта, въехала в Ленинград как в другую реальность. Всего в ста километрах отсюда земля стонала от разрывов, воздух выл от снарядов и пах гарью.

Здесь же, на Невском, горели фонари, выхватывая из темноты нарядные витрины и неторопливых прохожих. Трамваи звенели, из распахнутых дверей булочных несло теплым запахом ржаного хлеба.

Никакой войны. Только легкая, едва уловимая серьезность в глазах встречных военных, да усиленные патрули у мостов. А так — из ресторанов и кинотеатров выходят нарядные мужчины и женщины. Мчаться на катки пионеры с коньками под мышкой.

Этот контраст был оглушительнее любой канонады. Там — кровь, грязь, смерть, расчеты и планы, воплощенные в приказах. Здесь — мирная, почти сонная жизнь огромного города, который даже не почуял дыхания близкого фронта.

Я приказал шоферу остановиться у ресторана на Кировском. Ресторан был полон. Дым сигарет, звон приборов, сдержанный гул разговоров. Никто не говорил о войне. Обсуждали премьеру в БДТ, скандал с распределением квартир, планы на выходные.

Я сидел за столиком у стены, ел борщ и котлеты, и каждый кусок становился комом в горле. Я думал о тех, кто сейчас вмерзал в снег на захваченных рубежах, о запахе карболки в медсанбате, о медсестре Зине. А вокруг смеялись, флиртовали, спорили о кино. Две вселенные не соприкасались.

Ординарец Трофимов, встретивший меня у «Астории», сразу доложил:

— Вещи разместил, товарищ комкор. Номер на втором этаже окнами во двор. Там тихо, не то то у нас на передке.

Гостиница тоже жила своей жизнью — приглушенные голоса в коридорах, запах старого паркета и воска. В номере было чисто, прохладно и пусто. На столе — свежие газеты. «Правда» и «Известия» вышли с передовицами о «провокациях белофиннов» и «мужестве красноармейцев». Ни слова о реальных потерях, о ДОТах, о морозе. Ну так иначе и быть не должно.

Я подошел к окну. Во дворе, в свете фонаря, дворник методично сгребал в кучу свежевыпавший снег. Размеренно, аккуратно. Здесь был свой фронт, свои задачи. Здесь тоже шла война — война с неведением, с привычкой к покою. Гигантская машина государства и в дни сражений должна демонстрировать свою несокрушимость.

Сняв китель, я почувствовал дикую усталость. Завтра — снова совещания в Смольном, в штабах, доклады, споры. Сейчас, в этой тихой комнате в гостинице в мирном, спящем городе, я мог немного отдохнуть. Только я подумал об этом, как раздался стук в дверь.