Жуков. Зимняя война

Глава 17

Это был нарастающий, нестройный гул десятков авиамоторов. С востока, едва различимые на фоне серого неба, шли эскадрильи. Первыми, на бреющем полете, пронеслись истребители «И-16» из 59-й истребительной авиабригады.

Их задачей было очистить небо от вражеской авиации и прижать к земле финские зенитные точки. Следом, чуть выше, шли «Чайки» — «И-153» 7-го истребительного авиаполка, но сегодня они были вооружены не только пулеметами.

Под их крыльями висели мелкие осколочные бомбы АО-10 и выливные авиаприборы ВАП-500 с ослабленной химической смесью. Ею «опрыскивали» деревья в глубине финской обороны, с целью выкуривания «кукушек».

Однако главный сюрприз ожидал противника в третьей волне. В воздухе показались совершенно непривычные для этого времени силуэты. Это были прототипы бронированного штурмовика «ЦКБ-55», еще не получившего впоследствии знаменитое название «Ил-2».

Ширококрылые с угловатыми кабинами «летающие танки». Это была опытная партия из шести машин, срочно переброшенная с испытательного полигона под Москвой, по личному распоряжению Сталина. Видимо, после моего доклада.

Пилоты «ЦКБ-55», он же «БШ-2», были лучшими из лучших, прошедшими ускоренный курс. По радио с КП авианаводчика, находившегося на переднем НП рядом с командиром штурмового батальона, пошел сигнал:

— «Ястребы», цель — траншеи перед квадратом 38–50. Прямо перед вами. Вперед.

«И-153» первыми ушли в пике. С характерным воем они проносились над самыми верхушками елей, почти цепляя их, и в упор, с высоты 50–100 метров, расстреливали из пулеметов видимые огневые точки и сбрасывали бомбы.

За ними, чуть медленнее, но неотвратимее, пикировали прототипы «Ил-2». Отбомбившись, они заходили на второй круг, строча из пулеметов и пушек, от сплошного огня которых не спасали укрытия.

Ну что ж, одни изменения, внесенные благодаря моей настойчивости, автоматом повлекли за собой другие. Фоторазведка дала подробную карту укреплений. Артиллерия, по координатам на этой карте, разрушила долговременные укрепления и подавила артиллерию.

Теперь авиация, пользуясь теми же данными, а также — сведениями, полученными от наземных наблюдателей, точечно вычищала то, что осталось — живую силу врага в траншеях. Точнее — едва живую.

Финны, пережившие артобстрел и только-только начавшие выползать из укрытий, чтобы занять позиции, попали под новый, неотвратимый удар с воздуха. Против штурмовиков, летящих над самыми кронами, не было спасения в открытых траншеях.

С наблюдательного пункта я видел в стереотрубу, как целые участки финских траншей на нашем участке превращаются в развороченные полосы земли. Вряд ли там было теперь кому и из чего отстреливаться.

И все-таки, только пехота могла окончательно выбить противника с занимаемых позиций. Ровно в семь ноль ноль, когда последние «Илы» выбирались из пике и уходили на аэродром, по всем каналам связи прозвучала команда:

— Пехота, вперед!

Цепь красноармейцев в белых маскхалатах поднялась из укрытий. Их движение уже не напоминало первые учебные атаки. Они шли быстро, используя воронки, но почти не залегали под ответным огнем — его почти не было.

Поддерживаемые огнем легких «БТ», штурмовые группы бежали к развороченным укреплениями второй линии. Деморализованные финские солдаты вяло сопротивлялись. Донесения командиров подразделений подтверждали достигнутый успех.

Само по себе это не означало, что дальше нам будет легче, но история советско-финской войны уже пошла по иному пути, нежели та, что была мне известна. Жаль только, что некому об этом рассказать.

Землянка в ближнем тылу 50-го стрелкового корпуса

Землянка был маленькой, сырой и намертво промерзшей. Единственный свет исходил от коптилки на столе, отбрасывающей дрожащие тени на бревенчатые стены. За столом сидели двое — сотрудник особого отдела, в звании младший политрук, и арестованный.

Алексей Иванович Воронов сидел на табуретке, съежившись, как побитая собака. Он торопился выложить все, что знал. Перескакивал с одного на другое, сбивался с мысли, словно так давно хотел признаться, что теперь не мог утерпеть.

— … в штабе округа, в Ленинграде… Я был дежурным по складу обозно-вещевого имущества… Играли в «покер» в одном доме… Сумма… большая сумма. Я ее задолжал партнерам. А казенные деньги… они у меня на руках были. Я взял. Думал, отыграюсь, отдам… Не отыгрался…

Он старался не глядеть на особиста.

— Потом была ревизия. Меня бы… Тогда ко мне подошел на Невском человек. Сказал, что знает о моей беде и может помочь… Это был художник-оформитель из детского издательства. Тойво Туурович Лахти. Он сказал, что может достать деньги, но за помощь… нужно было кое-что сделать. Передать сведения о размещении высшего комначсостава. Я… я передал. Потом еще. Он платил. И угрожал.

Младший политрук кивал и записывал.

— Тойво Туурович Лахти — это настоящее имя вашего знакомого? — спросил он.

— Не знаю… Он так представился. Знаю, что его кличка «Вяйнемёйнен»… Худой такой, говорит с акцентом… Мне кажется, что — с эстонским.

— Продолжайте.

— Потом Лахти появился снова. Он назначил мне встречу в бане на Кронверкском. Сказал уже откровенно, что теперь я должен работать на финскую разведку. Что у меня теперь нет выбора. Давал задания — узнать про комплектование обмундированием 7-й армии, а потом и про… комкора Жукова…

— И вы согласились? — спокойно спросил особист.

— Он угрожал! Сказал, сдаст меня как вора и изменника!.. Ну-у, что касается вещевого довольствия — здесь мне было, что сообщить, но вот о Жукове я ничего не знал, кроме того, что писали в газетах. А потом… потом на меня вышли люди из НКВД.

— С этого места, пожалуйста, подробнее.

И «Жаворонок» принялся рассказывать. И о том, как отправился на конспиративную квартиру к Мане, как неизвестный потребовал там шпионить за Жуковым, как на Фонтанке к нему подошел парень и отвез его в какой-то дом. А в этом доме с ним разговаривал солидный товарищ, который тоже дал ему задание следить за комкором, сообщив, что связным у него будет лейтенант Егоров.

— Они сказали, что если я не буду сотрудничать, то меня сольют финнам как расконспирированного агента. А если буду — то потом помогут… И заставляли следить за товарищем комкором Жуковым. Докладывать о всех его приказах и встречах…

Он выдохнул, сгорбился на табуретке, будто хотел казаться меньше.

— Дальше! — подбодрил его младший политрук.

— Я ничего для них не сделал… Не успел. Только боялся. А вчера… лейтенант Егоров сказал, что если я не дам конкретной информации, то меня ликвидируют… Сдадут финнам… Он велел мне добыть карту, привезенную комкором, но сам товарищ Жуков арестовал меня…

В землянке повисла тишина. Особист смотрел на агента с любопытством. Карточный долг, кража, шантаж, двойная вербовка… Ему еще не приходилось иметь дело с завербованным вражеской разведкой советским военнослужащим.

— Гражданин Воронов, мы проверим ваши показания. Рекомендую вспомнить все, в подробностях… Часовой!

В землянку спустился красноармеец.

— Увести!

Воронова вывели. Младший политрук повернулся к занавеске, разделяющей помещение на две половины. Оттуда вышел человек, одетый в штатское, что само по себе было необычно для прифронтовой полосы.

— Мне кажется, товарищ Грибник, что все с этим типом ясно, — проговорил особист. — Воровство, шантаж, вербовка… А вот этого «лейтенанта Егорова» надо взять по горячим следам, через него — выйти на всю агентурную сеть…

— Не спешите, Горбатов, — отрезал названный Грибником. — Егорова мы уже спугнули… Не зря же он на повторную встречу с этим Вороновым отправил санитарку, а за «картой» так и не явился, хотя комкор поступил правильно, оставив этого техника-интенданта в сарае… Кстати, оформите-ка Воронова, как задержанного за мелкую халатность. Никаких протоколов о шпионаже пока. Поместите под надежную охрану, в относительное нормальные условия. Я с ним еще побеседую. А по линии Егорова — действуйте тихо. Мне нужны не рядовые исполнители, а те, кто им руководит. Кто санкционировал слежку за комкором в действующей армии. Выявите и доложите лично мне.

— Есть, товарищ Грибник! — поднимаясь, отчеканил Горбатов.

— Вы свободны. Свои записи оставьте здесь.

Младший политрук выскочил из землянки. А человек в штатском подсел к шаткому столику. Взял блокнот в руки, принялся листать его, хмыкая и качая головой. Дело обычное. Выловили пескарика, а щуку упустили. Хотя куда она денется…

Наблюдательный пункт, высота 65.5. Через час после начала артподготовки

Стоя в тесном блиндаже НП, я прильнул к стереотрубе. Картина, открывавшаяся в окулярах, была одновременно устрашающей и завораживающей. Там, где еще утром дремали заснеженные леса и холмы, теперь бушевал искусственный вулкан.

Первые залпы «сталинских кувалд» — 203-мм гаубиц Б-4 — оставили после себя не просто воронки. Это были кратеры. От ДОТа «Поппиус», мощнейшего узла обороны, осталась груда искореженного бетона и торчащей арматуры.

Вторая очередь ударов, теперь уже от 152-мм гаубиц-пушек, методично «проглатывала» эти руины, перемешивая их с грунтом. Самое удивительное было не в разрушениях, а в — тишине. Финская артиллерия почти не отвечала.

Наши контрбатарейные группы, пользуясь данными разведки, подавили большинство известных огневых позиций в первые же двадцать минут. Теперь работали «охотники» — легкие батареи, выискивающие и добивающие уцелевшие орудия.

— Товарищ комкор! — обратился ко мне начарт Дмитриев осипший от крика и дыма. — Цель 17-б, предположительный командный пункт батальона в районе отметки 38.2, уничтожена прямым попаданием Бр-5! Цели 5, 8 и 12 — ДЗОТы на переднем крае — прекратили сопротивление!

— Авиация?

— Первая волна прошла. «Чайки» обработали траншеи. Ждем «Соколов».

«Соколами» он называл новейшие штурмовики «ЦКБ-55». Их появление в небе было подобно явлению древних богов войны — тяжелых, неспешных, неотвратимых. Они не пикировали с воем, как истребители.

Они приближались с низким, мерным гудом, и с их крыльев сыпался свинцовый дождь из пушек и пулеметов, а мелкие бомбы точно ложились в цели, отмеченные дымовыми шашками с передовых НП.

Я видел, как цепь красноармейцев в белых маскхалатах поднялась из укрытий. Они шли не бегом, а быстрым, уверенным шагом, используя воронки как укрытия. Не было паники, не было криков «Ура». Была работа.

Штурмовые группы, усиленные саперами и огнеметчиками, подходили к развалинам ДОТов. Взрывы гранат и шипящие струи огня добивали тех немногих, кто еще мог сопротивляться в этих бетонных гробах.

Это не было похоже на те кадры из старой кинохроники, которые я когда-то видел в Интернете. На исцарапанной, местами засвеченной пленке цепи красноармейцев залегали под пулеметным огнем, а танки горели, натыкаясь на надолбы.

Сейчас, в альтернативной версии истории происходило методичное, точное вскрытие вражеской обороны. Дорогое удовольствие? Да! Каждый снаряд Б-4, каждый вылет «ЦКБ-55» стоил целого состояния, но это работало.

— Георгий Константинович! — обратился ко мне мне запыхавшийся делегат связи из штаба армии. — Шифровка от командующего! Прорыв на участках 19-го и 10-го корпусов развивается медленнее. Несут потери. Командующий просит уточнить, можем ли мы развернуть часть сил для поддержки соседа?

Я взял телеграмму. Прочитал. Ворошилов и Мерецков, настаивавшие на «равномерном наступлении по всему фронту», теперь пожинали плоды. Их части, не прошедшие такой же подготовки, не имевшие столь детальной разведки, увязли. И теперь они тянули за собой успешно наступающую 7-ю армию, пытаясь сорвать темп.

— Ответьте, — сказал я, не отрываясь от стереотрубы, где наши танки «Т-28» уже начинали расталкивать гранитные надолбы на второй линии. — 50-й стрелковый корпус выполняет первоначальную задачу по развитию прорыва на направлении главного удара. Любое ослабление группировки приведет к потере темпа и позволит противнику подтянуть резервы. Рекомендую командующему использовать для поддержки соседей армейские резервы и авиацию фронтового подчинения. Наша задача — не распыляться, а бить вглубь.

Это был риск. Отказ помочь тем, кто был в фаворе у самого вождя, мог, в лучшем случае, стоить мне карьеры. Однако согласие означало бы гибель всего плана. «Стальной клин» нельзя было тупить о второстепенные задачи.

Делегат связи откозырял и удалился. Я знал, что сейчас в штабе фронта начнется буря. Пусть. У меня были другие заботы. На столе у радиста лежала очередная шифровка. Не из штаба армии. И не из Ленинграда. От Берии.

«По линии „Посредника“ получены предварительные сигналы. Контакт возобновлен. Груз в Гётеборге сдвинулся. Ваши успехи — лучший аргумент. Продолжайте в том же духе. Обратите внимание на кадровые перестановки в штабе фронта после вашего отъезда. Будьте готовы к „гостям“ с проверкой. Л. Б.»

Значит, Зворыкин еще на плаву. И поставки могут возобновиться. Хорошие новости. Вот только вторая часть сообщения была тревожнее. «Кадровые перестановки» и «гости с проверкой». Маленков не дремал.

Он укреплял свои позиции в тылу, чтобы в нужный момент нанести удар. А «проверка» на передовой в разгар наступления — это идеальный способ сорвать операцию и найти «козла отпущения».

Я посмотрел на карту. Наша ударная группировка углубилась уже на шесть километров. Впереди была вторая полоса обороны, менее мощная, но еще не разведанная так детально. А напрасно!

Ведь где-то там, в лесах, уже начинала шевелиться финская кадровая армия, перебрасывая резервы на угрожаемое направление. И если соседи так и не выровняют линию фронта, 7-я армия может столкнуться с серьезными трудностями.

Внезапно в небе над передним краем раздался новый, непривычны резкий, трескучий рокот. Я взглянул вверх. Над позициями, только что обработанными нашими штурмовиками, на бреющем полете пронеслась тройка финских истребителей «Фоккер D. XXI».

Они шли на запад, явно с задания, но один, отстав, сделал горку и сбросил мелкие бомбы на колонну наших грузовиков, двигавшуюся по дороге в тылу. Взрывы, крики. Небольшой переполох. Зенитки захлопали, но было поздно. «Фоккер» скрылся за лесом.

Эпизод мелкий, почти не повлиявший на общую картину, но он был как холодная капля за шиворот. Война напоминала о себе. Противник был жив, опасен и быстро учился. Он уже не позволял безнаказанно хозяйничать в своем небе.

А значит, наша авиация тоже должна была учиться, и быстро. Иначе цена каждого километра финской земли станет запредельной.

— Трофимов! — крикнул я, выходя из блиндажа. Ординарец, стоявший у входа с ППД наготове, мгновенно выпрямился. — Готовь машину. Едем на передовой КП 90-й дивизии. Хочу посмотреть на вторую полосу своими глазами. И чтобы связь с разведотделом работала как часы. Мне нужны свежие данные о резервах противника перед нами. Не предположения, а факты.

— Есть!

Передовой командный пункт 90-й стрелковой дивизии размещался в полуразрушенном финском хуторе. Бревенчатый дом с выбитыми стеклами и пробитой осколками крышей гудел, как растревоженный улей.

Связисты кричали в телефоны, офицеры оперативного отдела склонялись над картами, на которых красные карандаши уже перечеркнули синие условные обозначения второй линии обороны. Комдив встретил меня у входа. Его лицо было покрыто копотью.

— Товарищ комкор, 245-й полк овладел узлом сопротивления «Ранта». Зачищают. 43-й полк вышел к развилке дорог у Сумма-Ярви. Финны контратаковали силами до батальона при поддержке трех «Виккерсов». Отбили. Потеряли два танка «Т-26», сожженных бутылками с горючей смесью. Пехота залегла, ждет артиллерии.

— Где ваши наблюдатели? Покажите мне вторую полосу, — потребовал я, не входя в дом, а направляясь к уцелевшему сараю, на крыше которого угадывалась тщательно замаскированная стереотруба.

С высоты открывалась другая картина. Позади осталась «лунная пустыня» первой полосы — вывернутая земля, дымящиеся развалины. А впереди, за узкой полоской леса, лежала еще не тронутая артподготовкой вторая линия.

Не столь монументальная, как первая, но более извилистая, вписанная в складки местности. Виднелись свежие траншеи, несколько ДЗОТов, сложенных из бревен и камня, и оживленное движение. По просекам перемещались фигурки в белых маскхалатах. Подвозили что-то на санях.

— Разведка боем, — хрипло произнес комдив, стоя рядом. — Вчера ночью рота лыжников попыталась прощупать. Не прошла. Наткнулись на плотный заградительный огонь и минные поля. Глубина полосы — примерно два-три километра до основной линии V. Там, говорят, бетон уже есть, но меньше.

— Аэрофотосъемка?

— Была. Облачность помешала. Сегодня «Р-5» утром снова летали. Проявим к вечеру.

— К вечеру будет поздно. Они сейчас подтягивают резервы и минируют проходы, — сказал я, отрываясь от окуляров. — Немедленно организуйте усиленные разведгруппы. Не на лыжах, а пешие, с саперами. Их задача — не ввязываться в бой, а точно засечь огневые точки, нарисовать схемы минных полей и, если повезет, взять языка. Особенно интересуют эти новые ДЗОТы. Из чего сделаны, толщина стен, сектора обстрела. Дали им время на перегруппировку — теперь платим за это кровью разведчиков, но другого выхода нет.

Комдив кивнул, лицо его стало жестче. Он понимал. Первый, оглушительный успех был достигнут благодаря внезапности и точным данным. Теперь внезапность кончилась. Финны опомнились, подтягивали резервы из глубины и с соседних, менее атакованных участков. Война входила в свою классическую, тяжелую фазу — прогрызание обороны шаг за шагом.

Вернувшись в дом, я связался по ВЧ со штабом ВВС фронта.

— Товарищ Пухтин, Георгий Жуков. Нужен срочный вылет разведчиков на мой участок. Координаты квадратов 42–48 по стотысячной карте. Низкая облачность? Пусть летят под ней. Риск большой, но нужны свежие снимки. И подготовьте штурмовики. Как только разведка даст цели — немедленный удар по скоплениям пехоты и подходящим резервам. Бить по дорогам и просекам.

Из трубки послышалось тяжелое дыхание.

— Георгий Константинович, экипажи уже на пределе. Треть машин требует ремонта. Финны подтянули истребители к перешейку. Потери растут.

— Потери от бездействия будут выше, — отрезал я. — Если мы дадим им закрепиться на второй полосе, нам придется платить за каждый метр жизнями пехоты. Десять сбитых самолетов — это цена одного неудачного штурма батальона. Считайте. Я беру ответственность на себя.

Помолчав, он сухо ответил:

— Будет исполнено. Через час первые снимки будут у вас.

Повесив трубку, я почувствовал, как в висках застучало. Давление? Скорее — ответственность. Каждое решение сейчас было сродни пари на самую высокую ставку. Я отдал приказ, который мог привести к гибели экипажей, но альтернатива была хуже.