Жуков. Зимняя война

Глава 16

Я оглянулся — это была та самая медсестра — Зина. Лицо ее было не просто усталым, а испуганным, землистым. Она не стала отдавать честь, а схватила меня за рукав шинели — жест немыслимый по уставу, но полный отчаяния.

— Товарищ комкор… Георгий Константинович… — выдохнула она. — Надо срочно… Отойдемте.

Я кивнул Трофимову, и мы отошли в сторону, к стене бревенчатого сарая, подальше от чужих ушей.

— Что случилось? Тебя кто-то обидел?

— Нет… — она оглянулась, понизив голос до шепота. — Я шла за перевязочным материалом и услышала голоса…

— Какие голоса? Где?

— Там, в овраге, сарай… В нем раньше шпалы хранились, а потом их наши саперы разобрали на постройку блиндажей… Так вот в сарае двое… Техник-интендант 2-го ранга Воронов. И с ним лейтенант внутренних войск НКВД Егоров… Я их по голосам узнала…

— И что? — спросил я тише.

— Они говорили о вас! — выдохнула она с широко раскрытыми глазами. — Лейтенант сказал: «…доклад должен быть конкретным. Не» Жуков инспектирует', а с кем он встречался, какие приказы отдавал, особенно — необычные…«. А Воронов говорил, что доступа к таким сведениям у него нет… А потом лейтенант сказал… — Она замялась, явно стараясь вспомнить дословно. — Сказал: 'Не забывай, твоя шея уже в петле. Либо ты даешь то, что нам нужно, либо мы тебя выбросим на свалку. И не просто выбросим, а сдадим ИМ. Понял?..»… Я испугалась, что они обнаружат меня и убьют, и никто ничего не узнает. Вот и убежала… Они, кажется, все еще там…

Ни кто такой техник-интендант 2-го ранга Воронов, ни кто такой лейтенант внутренних войск НКВД Егоров я понятия не имел, но, если верить Зине, они толковали обо мне. Причем один явно шантажировал другого.

«Выбросим на свалку… И не просто выбросим, а сдадим ИМ» — кому это ИМ? Финской военной разведке или, наоборот, нашей контрразведке? И то и другое означало, что в расположении 50-го стрелкового корпуса есть как минимум один враг…

— Ты правильно сделала, Зина, что сказала мне об этом, — сказал я.

— Я ведь понимаю, — кивнула она, и в ее взгляде читалась не детская решимость. — И еще, Георгий Константинович, этот Воронов вчера помог нашему санитару Мишкиной доставить раненных бойцов. Так вот, Мишкина сказала, что появился он со стороны финских позиций…

— Спасибо! — отрезал я. — Ступай! И никому ни слова.

Она кивнула еще раз и, оглянувшись, быстро зашагала обратно к санчасти. Я повернулся к Трофимову. По лицу его было видно, что он не только все слышал, но и понял, о чем речь не хуже меня.

— Старый склад шпал… Это где?

— Неподалеку, товарищ комкор. В двухстах метрах, в овраге… Здесь раньше узкоколейку тянули…

— Давай туда! Бегом, но тихо!

Мы двинулись быстрым шагом, не бегом, чтобы не привлекать внимания, но и не теряя ни секунды. Трофимов вел короткими тропками, в обход постов. На ходу я продолжал обдумывать ситуацию…

Техник-интендант 2-го ранга Воронов… Лейтенант внутренних войск НКВД Егоров… Интересный у них разговор, если один грозится сдать второго неведомым ИМ…

И все это — под боком у штаба 50-го стрелкового корпуса, в разгар наступления. Один шантажирует другого, требуя сведений обо мне… А значит, я не могу просто так взять их обоих и сдать в особый отдел. Ведь в этом случае я останусь слеп…

Воронов, по словам Зиночки, «появился со стороны финских позиций». Это могло означать что угодно — заблудился или ходил на контакт со связным. Однако в сочетании с угрозами лейтенанта картина становилась мутной и опасной.

Трофимов жестом указал вниз, в засыпанный снегом овраг. Там, среди зарослей молодого ельника, виднелось почерневшее от времени дощатое строение — тот самый старый склад. Мы залегли на краю оврага. Метрах в трех щелястой стенки сарая.

Сначала было тихо, но потом до нас донеслись приглушенные, но отчетливо слышные в морозном воздухе голоса.

— … я не могу дать того, чего не знаю! — произнес первый, почти плачущий мужской голос. — Я же говорю, я вижу только ведомости!

— Ведомости — тоже информация, — с оттенком презрения ответил другой тоже мужской, но молодой и жесткий. — Кто, куда, сколько. Сопоставь. Думай, если умеешь. Или ты хочешь, чтобы уже завтра финская разведка получила о тебе весточку? С пометкой «предатель, готов к перевербовке»?

Молчание. Потом первый голос, сдавленно произнес:

— Я… я попробую…

— Я тебе помогу. Нам нужны карты, которые он привез из Ленинграда. И не завтра, сегодня. До рассвета. Через два часа здесь же. Принесешь — свободен. Нет. Не жалуйся. И помни — за тобой следят. Не только я.

Послышались шаги, скрип снега. Один из них уходил. Я подождал, пока он удалится и кивнул Трофимову. Тот, как тень, бесшумно соскользнул в овраг и скрылся, присев в зарослях молодняка. Осталось только ждать. Через минуту из склада показался второй.

Шагал неуверенно, постоянно оглядываясь. Толстый, неуклюжий. Вряд ли это лейтенант ВВ НКВД. Не прошел он и десяти шагов, как из-за сосны вышел Трофимов, преградив путь. Коренастая фигура ординарца выглядела несокрушимой.

Толстяк остолбенел. Попытался было сдать назад, но тут я, не спеша, скользнул по краю оврага и спустился к ним. Оглянувшись и увидев меня, толстяк словно окаменел. Из горла его вырвался бессвязный вопль.

— Техник-интендант 2-го ранга Воронов? — спросил я тихо, но так, чтобы каждое слово пробрало до печенок.

Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

— С кем вы только что разговаривали?

Воронов затрясся. Слезы выступили на глазах.

— Товарищ комкор… я… я не хотел… они меня завербовали… и те, и другие…

И захлебываясь словами, он выложил всю историю своего падения. Фигурировали карточные долги, продажа казенного имущества, какая-то Маня, художник Вяйнямёйнен, баня на Кронверкском, финские марки, золото…

Я слушал, не перебивая. Картина вырисовывалась довольно малопристойная. Мелкая сошка, втянутая в игру разведок и теперь мечущаяся между молотом и наковальней. Он был не столько врагом, сколько трусливым подонком.

— Заткнись и слушай, — оборвал я поток его слов. — Твое положение понятно. Сейчас у тебя есть один шанс выжить и не оказаться расстрелянным в качестве шпиона. Ты будешь делать то, что я прикажу. И ровно так, как я прикажу. Как понял?

Сработали рефлексы военного человека. Воронов, как мог, вытянулся по стойке смирно. Приложил дрожащую ладонь к шапке.

— Есть делать то, что вы прикажете, товарищ комкор!

— Через два час ты должен принести сюда карту. Как ты собираешься ее добыть?

— Я… я не знаю, товарищ комкор…

— Допустим, — сказал я. — Трофимов, проводи гражданина в сарай. Глаз с него не спускай.

Мне этот предатель был не нужен. Пусть им занимаются особисты. А вот выяснить, что за фрукт этот лейтенант ВВ НКВД Егоров, кто именно за ним стоит и какую цель на самом деле преследует слежка за мной — не мешало бы.

Я вернулся в расположение штаба и через полтора часа вернулся в бывший склад для шпал. На мне был полушубок и шапка, без знаков различий. В руке я держал рулон бумаги. Разумеется, это была не новая карта вражеских укреплений, а просто имитация.

Она нужна была мне, чтобы не насторожить Егорова, или кто он там на самом деле — в первую минуту. Предупредив вполголоса ординарца о своем присутствии, я на мгновение включил фонарик. Воронов стоял в углу и все еще трясся.

— Ни звука! — сказал я.

И вовремя. Снаружи послушался хруст снега под ногами. Ждать долго не пришлось. Вскоре в проеме ворот показалась темная фигура. Я вынул ТТ из кармана. Пришедший засопел и как-то странно, почти по-детски окликнул:

— Товарищ техник-интендант 2-го ранга! Вы здесь?

Смольный, Ленинград

В качестве рабочего помещения, главе правительства был выделен кабинет в бывшем Смольном институте благородных девиц. Высокие потолки, лепнина, огромное окно, за которым кружил снег, навевающий отнюдь не рабочие мысли.

Со всем этим контрастировал стол, заваленный папками, картами и листами с машинописным текстом. За стеной, в приемной почти непрерывно звонили телефоны и трещал телеграфный аппарат.

Отто Вильгельмович Куусинен, откинувшись на спинку стула, смотрел в окно, но видел не огни Ленинграда, а заснеженные улицы Териок, где Народное правительство Финляндской Демократической Республики должно было вскоре начать работу.

На бумаге. Пока что его государство состояло из него самого, дюжины старых товарищей-коммунистов, пары комнат здесь, в Смольном, и средств связи, принимающих сводки с фронта. В дверь постучали. Вошел секретарь, молодой парень в скромном костюме.

— Товарищ Куусинен, из Москвы прислали новые списки. На утверждение.

Он взял папку. Открыл… Фамилии, краткие биографии. Учителя, инженеры, врачи, несколько крестьян. Финны или карелы. И все с безупречной советской биографией. Не замечены в троцкизме, не были за границей, родственники не репрессированы.

Ни одного имени из тех, с кем он боролся в подполье двадцатых, с кем сидел в тюрьмах. Те были слишком независимы, слишком помнили старые споры. В лучшем случае, их место было не в правительстве, а на вторых ролях.

Отто Вильгельмович взял карандаш и начал ставить галочки. Нарком просвещения — учитель из Петрозаводска. Нарком здравоохранения — врач-эпидемиолог, хорошая рекомендация. Нарком земледелия…

Он остановился. Нужен был человек, который знал не колхозное дело, а финские хутора, их специфику. Такого в списках не было. Был агроном из Ленинградской области. Для начала годится.

Это была странная работа — собирать правительственный кабинет для страны, которую еще предстояло завоевать. Сама возможность создать такое государство, целиком зависела от успехов Красной Армии и воли товарища Сталина.

Придется пока составлять проекты будущих декретов о земле, которую он, старый финский коммунист Куусинен пока не контролировал, о правах крестьян и рабочих, которые все еще жили под капиталистическим игом.

Во второй папке как раз и были проекты этих первых декретов. «О ликвидации крупного землевладения в Финляндии». «О национализации банков и крупной промышленности». Сухой, канцелярский язык классовой борьбы.

Отто Вильгельмович поправил в тексте несколько формулировок, сделав их чуть менее категоричными. Нужно было дать надежду не только пролетариату, но и тем мелким собственникам, которые дрожали за свою землю и лавку.

Им надо было показать, что новое правительство призвано не отнять нажитое, а — защитить их интересы, которые попраны сейчас капиталистами и помещиками. Конечно, придется нелегко. Маннергейм, как раз на мелких лавочников и опирался.

Куусинен подошел к карте, висевшей на стене. Красная стрела 7-й армии вонзалась в Карельский перешеек. Хорошие новости. Быстрое продвижение было единственным шансом создать социалистическую Финляндию.

Если армия застрянет в снегах, его правительство так и останется политической фикцией, обузой для Москвы. Секретарь снова вошел, на этот раз с телеграммой. Вручил ее так, словно это был приказ о помиловании.

— Товарищ Куусинен, из штаба фронта. Прорыв на участке Сумма-Хотинен. Наши войска продвигаются дальше.

Куусинен кивнул, но радость на его лице была сдержанной. Каждый километр, отвоеванный у «белофиннов», был кирпичом в фундаменте нового государства, но там сейчас проливалась кровь, происходили разрушения, порождая ненависть.

Ненависть людей, живущих на той земле, которую он собирался возглавить. И Отто Вильгельмович отлично это понимал. А ведь когда-то он мечтал о Мировой революции, вслед за Ильичом полагая, то для коммуниста только она является Родиной.

— Подготовьте проект обращения к финскому народу, — сказал он секретарю. — О победах Красной Армии-освободительницы. И о готовности нашего правительства обеспечить мир и строительство новой жизни. Постарайтесь, чтобы формулировки звучали как можно мягче.

Секретарь удалился. Куусинен опять остался один в большом, почти пустом кабинете. Снова и снова его мысли возвращались к тем задачам, которые предстояло решить будущему правительству новой Финляндии.

Ему тоже приходилось сражаться, но пером и телеграфной лентой. И его фронт проходил здесь, между необходимостью выполнить поставленные перед ним вождем задачи и сохранить хотя бы частичную независимость будущей Финляндии.

Отто Вильгельмович поставил подпись под списком будущих наркомов. Еще один шаг в построении молодого советского Финского государства. Остальное зависело от товарища Жукова и тысяч красноармейцев, сражающихся сейчас в финских снегах.

Расположение штаба 50-го стрелкового корпуса

— Ты кто? — спросил я, шагнув к неизвестному.

Пистолет пришлось спрятать в карман. Я уже понял, что это не Егоров.

— Ой! А вы кто?

Судя по тоненькому голоску, это была девушка. Даже призрачного звездного света, что просачивался в сарай было достаточно, чтобы разглядеть курносый носик, блестящие расширившиеся глазки, буденовку и шинель, а также повязку с красным крестом на рукаве.

— Боец, назовитесь по уставу! — приказал я.

— Санитар Мишкина, санотделение второго стрелкового взвода! — отчеканила она.

— Тихо. Не голоси, — сказал я. — Давай выйдем.

Я едва не силком ее выпихнул из сарая. Спросил шепотом:

— Ну и что ты здесь делаешь, санитар Мишкина?

— Меня попросил товарищ лейтенант Егоров забрать у техника-интенданта 2-го ранга Воронова какие-то бумаги… — зашептала она в ответ. — А здесь — вы… Прошу прощения, товарищ комкор!

— Вольно санитар Мишкина… Кстати, это же тебе Воронов помог довезти раненых?

— Да… Манька, кобыла, наша сдуру на дерево налетела… Хромала всю дорогу… Думала, не довезу тяжелораненых.

— Откуда же он шел?

— Со стороны мельницы. А там — финская граница.

— Ясно, Мишкина. Теперь скажи, где тебя будет ждать лейтенант Егоров?

— Не ждать. Сказал, что к медсанбату подойдет. Я там перевязочный материал получаю для нашего взвода.

— Слушай меня внимательно, Мишкина. Отдашь Егорову этот рулон. О том, что вместо Воронова, встретила здесь меня, молчок.

— Есть, товарищ комкор!

— Тихо! Топай, санитар Мишкина.

Она взяла рулон, развернулась и пошагала в сторону медсанбата. Я наблюдал за ней. Что ж, Егоров оказался хитрее, чем я думал. А значит, он враг. Все-таки придется обратиться в особый отдел. Дальнейшая самодеятельность только во вред делу.

— Трофимов! — негромко крикнул я. — Не выпускай покуда этого из сарая!

И я отправился в особый отдел корпуса. Дежурный по особому отделу, судя по петлицам — младший политрук — выслушал меня со вниманием. Он все понял правильно и шуму поднимать не стал. Никто не должен был знать, что Воронов задержан.

А я свое дело сделал и вернулся в блиндаж, выделенный мне под жилье. Трофимов предложил заварить чаю, но я отказался. Да начала артподготовки оставалось чуть больше часа. Надо было поспать хоть немного.

Карельский перешеек, участок прорыва 50-го стрелкового корпуса

Когда на рассвете я появился на командном пункте артиллерии корпуса, там стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием печки и шелестом бумаг. Начарт корпуса комбриг Дмитриев, с секундомером в руке, смотрел на скачущую стрелку.

На стене висела карта, составленная по данными разведки, в том числе и воздушной. У телефонов и раций замерли связисты. Дмитриев кивнул дежурному. Тот нажал кнопку полевого коммутатора.

— Всем подразделениям. Огонь.

Земля вздрогнула не сразу. Сначала пришел звук — низкий, раскатистый гул, словно где-то далеко проснулся от тысячелетнего сна вулкан. Это открыли огонь дивизионы большой мощности РГК.

Снаряды 280-мм мортиры Бр-5 402-го дивизиона и 203-мм гаубицы Б-4 460-го дивизиона, весом в центнер и больше, летели по навесной траектории. Первый залп обрушился на ДОТы «Миллионер», «Поппиус» и «Тертту».

Не единовременным залпом, а каскадом громоподобных выстрелов, растянутых на секунды. Глухие, сокрушительные удары, от которых содрогнулся воздух. Это была не столько стрельба, сколько работа стальных гигантов, методично дробивших бетон.

К ним присоединился гаубичный артиллерийский полк РГК, в составе которого были 152-мм гаубицы МЛ-20. Они вели огонь чаще, яростнее. Боезапас опустошился за первые десять минут, и расчеты, не разгибаясь, подтаскивали новый.

Били не только по ДОТам второй очереди, но и по засеченным узлам связи, командным пунктам, скоплениям резервов в ближнем тылу. Настал черед корпусной артиллерии. 122-мм гаубицы А-19.

Их цели были точечными. В задачу входило разрушение наблюдательных пунктов, подавление выявленных артиллерийских позиций финнов. Огонь велся не по площадям, а по координатам из «паспортов целей».

На переднем крае заговорила дивизионная и полковая артиллерия. 76-мм полковые пушки, 120-мм полковые минометы, 45-мм противотанковые пушки, выдвинутые на прямую наводку.

Это был уже сплошной, бушующий огненный шторм. Легкие орудия и минометы обрушили шквал свинца и стали на первую линию траншей, ходы сообщения, пулеметные гнезда. Снег испарился, земля вздымалась черными фонтанами.

Сотни разрывов слились в сплошной грохот, в котором уже невозможно было различить отдельные выстрелы. Финны попытались подавить огонь наших батарей с воздуха. В небе показались финские бомбардировщики, но не тут-то было.

В работу включились наши зенитные орудия, 37-мм автоматические пушки 61-К и счетверенные «Максимы» на зенитных станках. Выпущенные ими трассирующие снаряды и пули прошивали небо над передним краем, создавая огненный заслон.

Наблюдательный пункт артиллеристов на высоте 65.5 работал как нервный узел. Стереотрубы и бинокли были направлены на цели. Корректировщик, увидев, что один из ДОТов еще подает признаки жизни, прокричал в рацию:

— Цель 17! Недолет сто! Добавить угол!

И через тридцать секунды следующий 203-мм снаряд уже взорвался у амбразуры. К половине седьмого дым и пыль над финскими позициями образовали непроглядную завесу, только огонь не стихал. Он менялся, переносился, но не прекращался.

Это была не просто артподготовка. Это было тотальное подавление самой способности противника к сопротивлению. Причем — не только за счет массированности ведения огня, но и благодаря точности.

Каждое орудие, от гигантской Бр-5 до сорокапятки, знало свою цель и било по ней, экономя снаряды и превращая инженерное чудо «линии Маннергейма» в лунный пейзаж из воронок, щебня и искореженного металла.

Грохот стоял такой, что в ушах звенело даже в глубоком тылу. Земля непрерывно дрожала. Воздух стал густым, едким от запаха гари и взрывчатки. Как себя чувствовали финские солдаты в траншеях, можно было только гадать.

Артиллерийская канонада, бушевавшая почти час, начала стихать. Артиллеристы перешли к методичным, прицельным ударам по еще огрызающимся огневым точкам противника. Вот только противнику радоваться было пока рано, ибо в наступившей относительной тишине послышался новый звук.